Эмиль любил огонь.
Как только наступала весна и начинало немного теплеть, он заставлял нас разводить большие костры. Мы усаживались вокруг огня и слушали истории, которые Эмиль часами рассказывал с важным видом, пока малыши не засыпали у матерей на коленях, а подростки не принимались зевать. Он говорил, мы внимали. Эмиль питал слабость к подобным мероприятиям.
В тот год он решил, что время для костров пришло в декабре. Подумаешь, раньше обычного, еще зима – какая разница? Эмиль сказал – весна, значит, весна.
Прошла пара дней с момента нашего с Габриэлем разговора под старым дубом, и Эмиль собрал нас вечером у костра. Он был в хорошем настроении. Улыбался, сидя прямо у огня в своем теплом пуховике. Всего пришло, наверное, человек сто пятьдесят. Мы с Габриэлем заняли места впереди. За нами теснилось еще пять рядов слушателей, и мне не хотелось думать, как холодно тем, кто сзади.
Впрочем, в те дни я вообще была не готова думать о других. Ни о девочках постарше, которые меня не предупредили, ни о тех, кто младше, – их в свою очередь не предупредила я. Все равно не сумела бы никого спасти.
Эмиль потер ладони над огнем и приступил к рассказу.
– Однажды, – начал он, – маленькая девочка тяжело заболела. Ее отец был крестьянином. Он послал своих сыновей добыть воды из священного источника – хотел устроить дочери обряд крещения.
Мы предполагали, что историю Эмиль сочинил сам, однако спустя годы я нашла ее в толстой книжке сказок братьев Гримм, в общественной библиотеке. Называлась она «Семь воронов». Итак, парни потеряли по дороге кувшин. Разгневанный отец их проклял и превратил в воронов. Через много лет поправившаяся девочка – уже девушка – отправилась на поиски братьев. Спрашивала об их судьбе солнце, луну и утреннюю звезду – и все же нашла. В конце концов ей удалось снова превратить воронов в людей.
– Вот и выходит, что не братья ее спасли, а она их, – сказал Эмиль. Он окинул взглядом сидящую сбоку кучку девочек от пятнадцати до восемнадцати лет и продолжил: – Она знала, что братьям требуется ее помощь, и сделала все возможное для их спасения.
Эмиль оживленно жестикулировал; в его глазах отражались отблески костра.
В этой сцене смешались сила и очарование, она словно выпала из пространства и времени, заставляя задуматься о великих традициях сказительства. Эмиль будто бы говорил от имени всех прошлых поколений, как провидец, прозревающий мир куда яснее, чем любой из нас.
Я едва не забылась. Нет, ночь «апогея» не ушла из памяти – такое забыть невозможно, – однако Эмиль снова постучался в тот уголок мозга, который занимал раньше.
А потом…
Потом был огонь.
Только что Эмиль говорил, размахивая руками, и вдруг его левый рукав лизнуло пламя костра. Оно жадно принялось за пуховик и побежало вверх, к лицу.
Эмиль вскрикнул, и три сидящие с ним бок о бок матери немедленно вскочили и начали действовать. При всей своей любви к огню Эмиль отлично разбирался в технике пожарной безопасности, которая составляла часть его учения о самодостаточности. Он всегда говорил: спасаясь из опасных ситуаций, мы должны полагаться лишь на себя.
«Не беги, упади, прокатись». Мы считали, что эту систему Эмиль придумал сам. Тем не менее в решительный момент он запаниковал, и на землю его повалили матери, а последнюю часть правила ему пришлось выполнить без них: коснуться его было невозможно – так жарко пылал пуховик.
Эмиль неуклюже покатился по земле и уже через несколько томительных секунд поднялся на ноги.
– Все в порядке, – произнес он, похлопывая себя по бокам, пытаясь убедиться, что опасность и в самом деле миновала.
Куртка почернела и обуглилась, но матери пришли на помощь вовремя: огонь пощадил тело Эмиля. Поглотил его – и выпустил невредимым.
Я съежилась, ожидая, что Эмиль в гневе обвинит тех, кто развел такой большой костер, не позаботившись о безопасности, однако он вдруг пришел в хорошее расположение духа, хотя и был несколько обескуражен. Так или иначе, он выглядел спокойным – даже смеялся, словно нарочно продемонстрировал нам цирковой трюк. Правда, в воздухе до сих пор воняло горелой синтетикой.
– Не волнуйтесь, со мной ничего особенного не случилось, – улыбнулся Эмиль и задумчиво запустил руку в волосы. – О чем я только что говорил? Ну, прежде чем решил немного поджариться?
И он рассказал нам еще несколько сказок, в которых девочки спасали мальчиков. Даже пламя не смогло заставить его замолчать – красноречие Эмиля было неподвластно стихиям.
Габриэль легонько толкнул меня ногой и посмотрел в глаза. Я кивнула.
Пусть лишь на краткий миг, но мы увидели мир, в котором Эмиль превращается в обугленную головешку.
Встретившись на следующий день под нашим деревом, мы разговаривали об огне. Говорили о нем, работая по хозяйству и всякий раз, как только улучали удобный момент.
Об огне и о побеге.
Мы понятия не имели, с чем столкнемся, сбежав из коммуны. Не делились своими мыслями даже с Джоан – уж слишком запретным выглядел наш замысел.
И все же план потихоньку вызревал. Однажды Джоан упомянула о поездке в другой город, и мы спросили, как она туда добралась.
– Села на поезд, – ответила Джоан и смущенно хмыкнула. – Знаете, что такое поезд?
– Мы не совсем идиоты, – пробурчал Габриэль.
– Нет, конечно нет. – Она потерла кончик носа. – Просто с вами никогда не знаешь… Ладно, проехали. Да, я села на поезд – у нас в городе есть вокзал.
– Мы хотели бы его увидеть.
Джоан бросила на Габриэля быстрый взгляд – возможно, догадалась о наших намерениях. В любом случае она никогда на нас не давила, а поддерживать поддерживала.
– Мы никогда не видели вокзала, – добавила я. – Да и поездов тоже.
Наверное, Джоан понимала, что вряд ли способна оказать нам серьезную помощь, но сводить на вокзал согласилась запросто.
И мы сходили на экскурсию. Первый раз в жизни увидели место, откуда отходят поезда. Впрочем, для нас по-прежнему оставалось тайной, куда они направляются и как на них попасть. Ничего, решили мы, разберемся, когда придет время.
Я притворялась преданным солдатиком Эмиля до самого конца.
Мы провели последнее утро в его кабинете. Самым главным в этом испытании было не думать о предстоящем. Затолкать план побега в самый дальний угол мозга.
Со времени катастрофы (по-другому я случившееся в ночь моего совершеннолетия даже про себя называть не могла) минуло две недели. Каждый вечер, укладываясь спать, я со страхом ждала, когда у моей кровати возникнет Эдвина.
Она не появлялась. Каждое утро я понимала, что получила отсрочку, но приговор никто не отменял.
Мы с Габриэлем последний раз навели порядок в столовой.
– Встречаемся ночью? – шепнул он на выходе.
– Да, встречаемся.
Мы собирались уйти в самый глухой час.
Сперва улеглись малыши, за ними подростки и, наконец, взрослые.
С каждой минутой моя тревога росла.
Сборы вышли недолгими. Собственно, ничего ценного, что стоило бы взять с собой, у нас с Габриэлем и не было. Самое нужное легко уместилось в карманах тонких пальтишек.
Я забрала извлеченный из дырки в матрасе доллар и вырезанную Габриэлем маленькую деревянную букву «Ф», а он – украденный секундомер, который теперь присвоил навсегда. Вряд ли он нам пригодился бы, однако именно благодаря ему мы начинали покорять внешний мир, и секундомер стал для нас талисманом на удачу.
Когда я подошла к красному дубу, Габриэль меня ждал – спокойный и решительный, словно уже попрощался с прошлой жизнью.
Я же была в полном смятении. За каждым деревом, в каждом темном углу мне чудился Эмиль. Ноги дрожали, в голове плыл туман – вся моя храбрость куда-то делась, и я не испытывала ничего, кроме страха.
– Ну, пошли, – сказал Габриэль.
Мы двинулись не к границе территории, а к главному корпусу, где жил и работал Эмиль.
Габриэль подошел к окну и, согнув руку, вознамерился разбить локтем стекло. Так мы не договаривались, и я быстро шепнула:
– Стой, не надо… – Повернув ручку на входной двери, пробормотала вполголоса: – Он не запирается.
Габриэль удивленно поднял брови. Ты серьезно?
Мы направились к кабинету. Габриэль знал, куда идти, – он там уже побывал семь лет назад, во время теста, как каждый из воспитанников коммуны, и моя помощь ему не требовалась.
– Ну что, – прошептал он, прикрыв за собой дверь и оглядевшись. – Начинаем?
Схватив стопку документов со стола, Габриэль принялся их комкать и укладывать вокруг книжного шкафа позади стола. Во всех его действиях по-прежнему сквозила холодная решимость.
Вспомнив о своей задаче, я вытащила из кармана стянутый из бара Джоан коробок спичек.
Чиркнула о коробок, однако Габриэль меня остановил:
– Погоди, Фрида.
Я проследила за его взглядом – он смотрел на стол.
А, ну да.
Открыв деревянный ящичек, я извлекла оттуда все наличные и, не считая, распихала по карманам.
Габриэль запустил руку под пальто и вытащил маленькую бутылочку.
Коммуна заботилась об экологии, поэтому мусор обычно сжигали. Странно было бы рассчитывать, что нас будет посещать городская служба по вывозу отходов. Габриэль усвоил простую истину: нет смысла пытаться поджечь кучу, если ты предварительно ее не полил горючим веществом. В коммуне его называли ускорителем, и в этом качестве использовали разные воспламеняющиеся жидкости, однако лучше всего подходил бензин – на нем работали генераторы, обогревающие кабинет Эмиля и заряжающие электромобиль.
Габриэль втиснул бутылочку мне в руку.
– Давай сама.
Глянув на нее, я покачала головой.
– Нет, не могу.
– Еще как можешь!
Габриэль накрыл ладонью мои пальцы, заставив меня сжать бутылку.
– Именно ты должна поджечь кабинет, – заявил он.
Я прекрасно понимала, о чем речь.
Габриэль осознал первым, что правосудие мне придется вершить самой, – иных вариантов нет.
Я принялась расплескивать бензин, и в этот миг меня посетила темная, зловещая мысль.
Эмиль спал наверху – это известно.
Возможно, Эдвина тоже там, помогает ему с новой кандидаткой. Стоит в углу, наблюдает или держит девушку за ноги.
Я замерла, открыв рот. Нет, наверняка я знать не могла, однако вероятность была высокой.
У меня перед глазами заплясали образы Эмиля, Эдвины и той девушки, которую заставили лечь в постель.
Она наверняка сбежит. Мы, девушки, с которыми произошла катастрофа, жили с постоянным ожиданием беды. Несчастная быстро сообразит, что пожар, прервав мерзкий ритуал, даст ей возможность улизнуть.
А Эдвина…
Эдвина – совсем другое дело.
Она захочет спасти Эмиля. Другой цели в жизни у нее нет. Эдвина, задыхаясь от дыма, попытается вывести своего повелителя из здания, вытащить его из огня. Она пожертвует собой, если придется.
Я прокрутила в голове все возможности. Стой, Фрида, остановись… Ты не можешь так поступить. Снова ощутила на лодыжках руки Эдвины, вспомнила, насколько уверенными и ловкими были ее движения. Привычными… Я тогда сразу поняла: она помогала Эмилю не первый раз. И явно не последний.
Из бутылки вытекли последние капли бензина.
– Давай, – повернулась я к Габриэлю.
Так родился огонь: я залила комнату бензином, а Габриэль бросил горящую спичку.
Хорошо, что Габриэль захватил с собой ускоритель. Он сработал. Еще как сработал! Яростные ненасытные языки пламени сразу взметнулись вверх.
Первые десять секунд было здорово. Просто здорово. Кабинет Эмиля, его документы и мысли – все объял огонь. Перекинулся на стол, на кресло, на книги, начал лизать стены, жадно поднимаясь к потолку.
– Пошли, – бросила я Габриэлю.
Он уже ждал меня у выхода. Мы побежали. Времени колебаться и грустить не было.
Лишь добравшись до границы владений Эмиля, мы обернулись.
– Ничего себе…
Огонь напоминал живое, неукротимое существо. Он охватил всю часть здания, где находился кабинет Эмиля. В воздух поднялся столб густого дыма, а пламя уже добралось до кровли.
Повернувшись к Габриэлю, я попыталась поймать его взгляд. Подумала, что ему сейчас тоже нужен бессловесный контакт, при котором мы обменялись бы нахлынувшими чувствами, однако он, замерев в укрывшей нас темноте, смотрел лишь на огонь. Не отводил от него взгляда, словно впал в транс.
Пришлось его подтолкнуть.
– Габриэль, пошли!
Он моргнул, и мы бросились прочь, но перед последним поворотом остановились и еще раз обернулись.
Теперь в огне было все здание – еще немного, и стены обрушатся.
Я тихонько ахнула, а Габриэль плотнее запахнул пальто.
Естественно, я знала, что пожар может нанести страшный ущерб, и все же существует огромная разница между реальным и воображаемым пламенем. Огненная стихия оказалась неукротимой и жестокой.
Мы уже отошли далеко, и тем не менее я их увидела – три силуэта в длинных ночных рубашках, бросившихся навстречу опасности. Они что-то вытащили из горящего здания. Вернее, кого-то.
Единственного обитателя корпуса, которого следовало спасти.
Одна из матерей держала Эмиля за плечи, две другие – за ноги, и он неподвижно висел в их руках. Женщины вынесли его во двор и положили на землю.
Я ждала – не поднимет ли он голову, не шевельнется ли? Нет, никаких признаков жизни.
С того места, где мы затаились, Эмиль не выглядел пострадавшим. Не выглядел ни разгневанным, ни грустным, ни преданным людьми, которым верил.
Он выглядел мертвым.