Открываю один глаз.
– Габриэль?
Я в номере; шторы задернуты, тихонько гудит сплит-система.
Смотрю на телефон: семь часов вечера.
– Габриэль?
Его нет, я одна. Опять куда-то ушел.
Я звоню ему, и он берет трубку после второго гудка.
– Ты где?
Из динамика доносятся звуки негромкого джаза и чей-то разговор.
– Я оставил тебе записку, – отвечает он.
Да, точно: записка, написанная размашистым почерком, лежит на прикроватной тумбочке.
Ушел на ужин. Позвони, если что-то понадобится.
– Ага, вижу. Неужели я так долго спала?
Несколько часов назад, заметив у бассейна Харриса, я сказала Габриэлю, что утомилась и собираюсь вздремнуть в номере. Я действительно устала, хотя это мое обычное состояние. Но была и другая причина, о которой я предпочла умолчать: мне хотелось убраться подальше от Харриса и его пронзительного взгляда.
– Похоже, что так.
Кажется, я наконец возвращаю долги своему телу – отсыпаюсь.
– Я принесу тебе поесть, – предлагает Габриэль.
– Не надо, я сейчас приду.
Отключаю телефон и сбрасываю с себя одеяло, словно желая кому-то что-то доказать. Голова идет кругом, веки словно налиты свинцом, и все же я поднимаюсь с кровати. Быстро снимаю шорты с футболкой и купальник, надеваю льняной комбинезон и собираю волосы в пучок.
Все хорошо. Я в порядке.
Женщина приехала в отель на краю пустыни и умерла, а ее муж арестован. Все хорошо.
А как иначе? Система правосудия исполняет свою функцию. Уильям Бреннер понесет заслуженное наказание.
Покрутившись по номеру в поисках ключа, я обуваюсь.
Первый шок у гостей отеля прошел, все входят в привычный ритм.
И я смогу – что тут сложного?
До похода в ресторан надо еще кое-что сделать.
Каталина не бросала слов на ветер – в пустыне и вправду водятся койоты. Видела нескольких особей. Все уже спали, а я вышла тайком покурить во внутренний дворик, и один койот в первую же ночь в отеле подошел совсем близко.
Я тогда заметила глубокую багровую рану на его передней лапе. Животное сильно хромало и, видимо, мучилось уже не первый день, судя по истощенному и усталому виду.
На следующий день я сделала несколько звонков, и чиновник из службы охраны дикой природы сообщил, что он в курсе, о чем идет речь. Рядом с туристической тропой, сказал он, есть логово – совсем недалеко от «Ары». Обещал кого-нибудь прислать, хотя не раньше чем через пару дней.
Я решила, что глупо ждать у моря погоды.
У нас в коммуне как-то летом тоже появился койот – мы тогда были еще детьми. Шнырял возле столовой, рылся в отбросах и в кучах компоста.
Койотов мы никогда раньше не видели, и неожиданный гость нас очаровал – только и было разговоров, что о нем. Дежурные по столовой начали незаметно ронять картофельные очистки по пути к кучам компоста. Мы шепотом делились последними новостями – Дэлфин видела койота из окна кулинарного класса, Саймону удалось его коснуться.
Однажды утром, проснувшись, мы обнаружили пропажу трех цыплят и кровавый, усеянный перьями след от курятника. Эмиль собрал группу отцов, которым приказал обеспечить безопасность поголовья, а матери после приема пищи начали уничтожать любые объедки.
Вскоре наш любимец ушел.
Конечно, пропажа цыплят нас опечалила, и все же мы тосковали по нашему койоту. Обсуждали его судьбу еще несколько недель. Дошло до того, что Эмиль на одной из утренних лекций прямо запретил о нем судачить. Не стоит зацикливаться, говорил он, и вообще ностальгировать глупо.
И все же я не забыла того койота. Домашних питомцев у нас ведь не было, а тут хоть какое-то подобие… Именно поэтому в первую ночь в «Аре» я не могла спокойно смотреть на раненое животное – невольно видела в нем частичку моего Чарли.
На второй день в отеле Габриэль сообщил, что сегодня слишком жарко, и ушел, оставив меня у бассейна. Я наведалась в бар, попросила там бутылку воды, бумажный стаканчик и пакетик крекеров, а потом направилась в пустыню по главной туристической тропе. Отойдя от нее несколько футов, обнаружила логово.
Койота я, правда, не застала. Налила воды в стаканчик, поставила его на землю, а рядом разбросала крекеры.
Уже ступив на тропу, обернулась, и тут он показался. Я некоторое время наблюдала, как койот пьет и ест.
Знала, что не следовало так поступать, однако животное было в плачевном состоянии. Я просто не могла остаться равнодушной.
Потом я заметила койота ночью – он ковылял вдали от отеля. То ли работники службы охраны дикой природы до него еще не добрались, то ли просто не нашли. На третий день, когда Габриэль пропустил туристический поход, я рискнула отстать на несколько минут от группы и пополнила запасы еды моего лохматого приятеля.
Знаю, все знаю! Дикая природа, национальный заповедник… Увы, я ничего не могла с собой поделать.
Вчера шанса улизнуть в пустыню не представилось. Габриэль не отлынивал от наших обычных занятий, а мне не хотелось ему ничего объяснять. Естественно, он начал бы беспокоиться. Куда ты ходила? Что делала? Это ведь дикие животные, Фрида…
Беру из номера бутылку свежей воды, бумажный стаканчик из стопки у кофемашины и пачку крекеров из бесплатных угощений, разложенных у мини-бара. Как можно быстрее выхожу с территории отеля и, сойдя с туристической тропы, направляюсь к логову.
Наливаю водички и рядом кладу несколько крекеров. Вновь поднимаюсь на тропу и слышу за спиной шаги койота.
Отлично!
Мне нравится совершать хорошие поступки. Конечно, не все одобрят подобный альтруизм, но сегодня он кажется мне оправданным.
Бодро подхожу к главному корпусу.
– Спасибо! – доносится до меня знакомый голос. – Да, я дам вам знать.
Это какая-то шутка?
Не может быть…
И все же он снова в «Аре». Закончив разговор по телефону, проводит пальцем по экрану и хрустит костяшками пальцев. Меня он не заметил, зато я со своего места вижу его четко: темные круги под глазами, рубашка поло навыпуск… Стало быть, он отделался легким испугом и вышел на волю? Стоит в чертовой зоне отдыха… Без наручников. Обычный гость отеля.
Уильям Бреннер вернулся.
Я медленно делаю несколько шагов назад. Черт меня дернул надеть сандалии на жесткой подошве! Слава богу, Уильям меня не слышит – уставился в телефон, тычет в экран указательным пальцем.
Кому это он пишет? Кому-то из приятелей? Адвокату?
Я обхожу его на цыпочках и проскальзываю к ресторану. Где там Габриэль?
Над столом в задней части зала поднимается рука – ровно как утром, когда арестовали Уильяма.
Сколько он пробыл в участке? Семь часов? Восемь?
– Эй! – встав из-за стола, окликает меня Габриэль и выдвигает второй стул. – Будешь что-нибудь заказывать? Давай попросим меню, если ты…
– Он вернулся.
Пытающийся привлечь внимание официанта Габриэль замирает.
– Кто вернулся?
– Уильям Бреннер.
Габриэль медленно опускает руку.
– Что?!
– Я едва не столкнулась с ним у зоны отдыха.
– Но… он ведь…
Я жестом прошу его сесть на место. Габриэль опускает глаза к тарелке. Судя по цвету блюда, у него ризотто с шафраном. Рядом стоит бокал с коктейлем – наверняка безалкогольным. Габриэль не пьет, по моим подсчетам, уже восемь лет.
– Ты уверена? – спрашивает он.
– Видела его как тебя.
– Но…
Габриэль берет вилку, запускает ее в ризотто, и в этот миг приглушенные разговоры в зале смолкают.
Я оборачиваюсь.
Вот и он.
Уильям в полной тишине проходит по ресторану.
Он вполне уверен в себе и не обращает ни малейшего внимания на косые взгляды. Занимает свой обычный столик и машет официанту. Тот немедленно возникает рядом. Мы все еще сидим с разинутыми ртами, а сомелье уже подносит Уильяму бутылку красного вина.
Из оцепенения нас выводит хлопок пробки.
Народ вновь склоняется над тарелками. Я разворачиваюсь к столу и смотрю на Габриэля. Тот ерзает на стуле, пытаясь заглянуть мне за спину.
– Не пялься так откровенно, – шепчу я.
– Что он делает?
Я еще раз неохотно оборачиваюсь. Уильям держит в левой руке телефон, а пальцем правой водит по экрану. Его взгляд прищурен, и я точно знаю, чем он занимается, – это известный трюк. Якобы делаешь селфи, а на самом деле фотографируешь какую-нибудь знаменитость, сидящую через три столика, или понравившуюся сумочку незнакомки.
Я представляю, как камера Уильяма блуждает по залу ресторана. Потом он дважды тычет пальцем в экран – видимо, нашел цель.
Камера направлена на нас с Габриэлем. Наверняка Уильям уже сделал пару фоток, но не перестает снимать.
Я резко разворачиваюсь. Габриэль сидит, уставившись в стол, и одной рукой подпирает лоб – пытается закрыть лицо.
– Идем отсюда, – шепчу я и отодвигаюсь от стола.
– Сиди, – говорит Габриэль, не поднимая взгляда. – Если мы встанем, фотографии у него получатся куда лучше.
Хм, он прав, но сознательно оставаться под прицелом – настоящее мучение.
Габриэль слегка пожимает мне руку. Держись. Мы знали, что так будет. Ничего не поделаешь. Просто не обращай внимания.
Первый раз попала с ним в подобную ситуацию – когда на тебя беззастенчиво пялятся, вторгаются в твое личное пространство.
Мы продолжаем сидеть, пережидаем.
Через несколько секунд Габриэль отпускает мою руку.
– Он закончил?
Получаю в ответ короткий кивок.
– Ну что, можно наконец отсюда убраться?
Габриэль молча встает из-за стола, и мне приходится бежать за ним трусцой. Рост у него шесть футов два дюйма[9], ноги длинные – там, где он делает шаг, я делаю два. Оглядываюсь на Уильяма: тот положил телефон и теперь сидит с самодовольным видом. Видать, получил что хотел.
Мы выходим из ресторана и идем к номеру.
Нет смысла обсуждать произошедшее – я и так знаю, что мы задаем себе одни и те же вопросы. Если его отпустили так быстро, значит, копы в чем-то ошиблись. Уильям не выглядит встревоженным, более того: он ведет себя самодовольно, излучает победоносную уверенность человека, считающего, что с ним поступили неправильно и теперь должны загладить вину.
Я достаю ноутбук.
Что ж, уравнение у нас довольно простенькое. Такое решит даже Габриэль, который никогда не преуспевал в математике.
«Владелец таблоида + только что избежал обвинения в убийстве + тайком нас фотографировал = мы срочно уезжаем из отеля».
– К одиннадцати успеем?
Габриэль без лишних объяснений понимает, что я просматриваю расписание рейсов. Он молча поднимает большой палец и бросает на кровать пустой рюкзак.
Я дожидаюсь, когда мне в почту придет подтверждение бронирования билетов, и начинаю собирать чемодан. Мы действуем быстро, не прерываясь на разговоры.
До свидания, «Ара». Прощай, отпуск мечты, прощайте, тщательно разработанные планы.
О документальном фильме мы так и не поговорили. Я не спросила Габриэля, что он конкретно хочет сказать, до сих пор не знаю, почему вдруг решил засветиться перед камерами.
Не имею ни малейшего понятия, что он намерен делать дальше. Его жизнь в Сиэтле для меня – тайна за семью печатями, которую я так и не смогла раскрыть. Насколько я понимаю, время мы проводим примерно одинаково: работа у нас на первом месте. Габриэль самозабвенно помогает Говарду. Давно, когда я приезжала в Сиэтл, он провел меня по местным туристическим тропам. Потом, когда его письма стали сухими и лаконичными, он все же упоминал, какие читает книги, какие фильмы смотрит. Писал даже о Тите, бездомном котике, которого решил приютить. Помню, как улыбалась, читая эти строки. Наши пути разошлись, нас разделила стена отчуждения, и тем не менее наши жизни были зеркальным отражением друг друга.
Чем меньше Габриэль писал, тем сложнее мне становилось представить, чем он живет – гуляет в парке, забирается на башню «Спейс Нидл»… Купил ли наконец кофейный столик, роль которого во время моих приездов выполняла перевернутая корзина для белья?
Может, у нас и не было необходимости в непосредственном общении.
Нас всегда связывало шестое чувство. Мы вместе росли, потом долго жили в одном доме, делили тесное пространство.
Порой люди задают нам один вопрос. Сейчас такая возможность есть лишь у избранных, однако, когда я еще ходила на свидания, он то и дело возникал у случайных партнеров. Наверное, пару раз и Энни хотелось кое о чем спросить, просто она не смогла подобрать правильных слов. В Сети-то нашей жизнью интересуются все, кому не лень.
Вопрос этот – вполне ожидаемый, хотя и несколько неловкий. Он всплывает, когда люди узнают, что я много лет была неразлучна с парнем, который не является моим биологическим родственником.
Но в этом ведь нет ничего незаконного и даже предосудительного, верно?
Тем более между нами так ничего и не случилось.
Далеко не все в нашей коммуне имели кровных братьев или сестер, но эти немногие точно знали о существовании друг друга. Я долго недоумевала, зачем Эмиль давал им подобную информацию, – он ведь положил столько сил, чтобы стереть из наших умов саму идею семьи. Потом прочитала маленькую книжку под названием «Цветы на чердаке» и поняла: так было лучше для всех[10].
Через несколько лет, оформив удостоверяющие личность документы – карточки социального обеспечения, свидетельства о рождении и все прочее, – мы получили доказательство: наши биологические родители – разные люди.
Необычно было видеть их имена на бумаге: мои мама и папа – Сюзен и Джозеф, родители Габриэля – Патрик и Мойра. Родители… Странное, незнакомое понятие. Они не казались нам реальными людьми, как лягушка с яркой окраской, которая не могла появиться естественным путем. Так или иначе, мы получили четкое заключение: у нас разные ДНК.
Три дня после получения новостей я не знала, как вести себя с Габриэлем, и он избегал смотреть мне в глаза.
Чисто технически теперь мы могли себе позволить все что угодно.
Но…
Влюбленности между нами никогда не было. Искра не проскакивала. В подростковом возрасте я размышляла о подобных материях, и в голове у меня мелькали другие образы: сильный широкоплечий Саймон. Или его друг, Исайя – парень с шикарной копной волос и проникновенным взглядом карих глаз. Или другие ребята, с которыми мы вместе посещали кулинарный класс. Всегда любовалась их тонкими руками, уверенно держащими мутовку или скалку. Восхищалась умением нарезать целую миску ломтиков яблока совершенно одинаковой толщины.
Еще до знакомства с Габриэлем я мечтала о брате или сестре, на него и спроецировала свое желание. Когда появилась возможность для иных отношений, он все равно представал передо мной в образе брата – так продолжаешь видеть солнце даже с закрытыми глазами после того, как долго на него смотрела.
Не то чтобы я не обращала внимания на его физическую привлекательность. Она для меня кое-что значила. Его тело было продолжением моего; слыша рядом дыхание Габриэля, я чувствовала себя в безопасности. Когда он обнимал меня, передо мной открывался новый мир. Наша душевная связь зародилась на уровне подсознания и пережила многие годы.
А потом умерла.
Но теперь мы ее возродили.
Я ложусь в постель первой, а через десять минут моему примеру следует Габриэль.
Первый раз увидев номер с двумя большими кроватями на небольшом расстоянии друг от друга, мы не могли не вспомнить об общежитии в коммуне и о двухэтажных койках, которые нам были положены с десяти до четырнадцати лет. Габриэль тогда спал внизу, а я – наверху.
Он шуршит простынями. Номер слабо освещен красным и зеленым глазками телевизора и сплит-системы. Прищурившись, я различаю в темноте, как рука Габриэля выбирается из-под одеяла и тянется ко мне.
Привычка, сохранившаяся с коммуны.
Я свешивала руку вниз, Габриэль тянул свою вверх, и наши указательные пальцы на несколько секунд встречались, цеплялись друг за друга, и мы задерживали дыхание ровно насколько, чтобы мысленно пожелать спокойной ночи.
Мы никогда об этом не говорили и днем никогда так не делали. Детский жест был чистым и искренним, он означал: мы нужны друг другу.
Уже пять дней я вспоминала о нашем ритуале. Пять дней думала: помнит ли он нем Габриэль?
Вытягиваю руку, и время сжимается.
Нам снова по десять лет. У меня болит плечо – недавно сустав вывихнулся из капсулы. Время, когда познаешь и боль, и любовь. Нам одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Вскоре мы научимся преступать законы коммуны и выходить сухими из воды, но пока об этом речи нет. Мы посещаем занятия, подчиняемся старшим. Делимся последним с другими воспитанниками. У нас есть единственный секрет – сплетенные перед сном пальцы рук. Много позже я вспомню те дни и задумаюсь: может, с него все и началось? Может, именно тогда мы поняли, что некоторые тонкие материи существуют только до тех пор, пока о них знают лишь двое?
Сегодня мне тринадцать, сегодня мне тридцать два. Ладонь Габриэля удивительно мягкая. Он ухаживает за руками, пользуется кремами. Когда-то, в мире Эмиля, они были покрыты мозолями – физического труда в коммуне хватало. Мы изменились. Изменился Габриэль. Возможно, в нем не осталось вообще ничего от мальчика из коммуны.
Ровно посередине между нашими кроватями палец брата сгибается в крючок и обвивает мой.