На следующей неделе Эмиль отправился в деловую поездку, и мне представился шанс.
Затаившись в спальном корпусе, я дожидалась подходящего момента. Все уже легли в кровати, и в помещении воцарилась тишина; на улицу никто сегодня выбраться не пытался. Времени на раздумья не было. Я сбросила одеяло и встала с кровати. Выскользнув за порог, направилась к главному зданию, где жил и работал Эмиль.
Целый день я прокручивала в голове порядок действий: жду в общежитии, выхожу наружу, проникаю в офис. Подобная вылазка казалась невозможной, опасной, обреченной на неудачу, однако в реальности все произошло очень быстро, и вскоре я уже стояла перед дверью кабинета. Когда вошла в корпус, она потянула меня, словно магнитом.
Настраивалась на то, что замок будет заперт: думала найти ключ или пробраться внутрь иным способом. Повременив, я для очистки совести повернула ручку, и дверь открылась. Просто открылась, и все.
Эмиль не закрыл кабинет.
Сперва я испытала шок, потом стало стыдно.
Он нам доверял. Рассчитывал, что мы уважаем его правила и личное пространство.
Я замерла в вестибюле, прислушиваясь – не раздадутся ли шаги, не зашуршит ли где-то юбка припозднившейся матери.
Из здания не доносилось ни звука, и я ступила через порог.
Странно было оказаться здесь одной. Я постояла, осмысливая этот факт с неожиданной нежностью. Как же наивен Эмиль…
Да, он – умнейший человек в мире и все же дурачок. Считает себя в безопасности среди женщин, матерей, которых приучил всегда быть начеку…
Я провела ладонью по письменному столу Эмиля. Где я хранила бы деньги на его месте?
Дельных соображений в голову не приходило – у меня-то денег никогда не имелось. У меня вообще ничего не было.
Я запустила руку в подставку для карандашей, коснулась обложки блокнота.
Открыть? А смысл?
Мой взгляд упал на прямоугольный деревянный ящичек, и я приподняла его крышку.
Внутри небрежно лежала всякая мелочь. Пуговицы, отскочившие от рубашек Эмиля, – матери их потом пришивали, несколько леденцов в блестящих обертках (странно: в коммуне никто не ел конфеты). Большой ключ – от внедорожника, как я потом узнала. Эластичные бинты, канцелярские скрепки и…
Да, да!
Монеты! Серебряные и медные монеты!
А под ними, смятые и засунутые в угол, будто они ничего не стоили, – банкноты.
Я потянула одну за уголок. Какая тонкая, хрупкая бумага… Вытащила купюру, потом еще и еще. На одной стояли цифры: двойка и ноль, на двух других – ноль с единичкой. Две десятки, одна двадцатка. Сорок долларов!
Еще глубже лежала целая пачка купюр, каждая по одному доллару.
Какая сумма мне нужна? Сколько стоят таблетки для Габриэля?
Думай, Фрида, думай!
Эмиль явно забыл о банкнотах, завалявшихся в ящичке между пуговицами и леденцами. Сорок баксов и стопка купюр по одному доллару – наверняка не сумасшедшее состояние.
Смелей, Фрида! Ты ведь за этим пришла.
На самом дне ящичка лежал еще доллар, на котором я заметила что-то вроде рисунка. Достав его, поднесла к глазам. Хм, отпечаток от губной помады. На рекламных картинках из внешнего мира, которые нам показывал Эмиль, мы видели женщин с накрашенными губами. Их гибкие тела принимали самые непристойные позы, лишь бы продать людям бесполезные вещи.
Эмиля, с его слов, подобное бесстыдство отталкивало, – и все же он хранил в ящичке купюру с отпечатком губ.
Я рассмотрела ее более внимательно, и перед глазами появилось видение – словно силуэт в тумане. Женщина проводит по губам столбиком помады и прижимает их к купюре. Поцелуйчик… Потом отдает купюру Эмилю, и тот ее принимает, как дорогой подарок. Я не могла разобрать, где происходит эта сцена, но явно в каком-то темном, сыром, наполненном липкими миазмами месте, где мрак рассеивал лишь исходящий от Эмиля свет. Наш прекрасный, чистый Эмиль… Купюра коснулась его кожи, словно отравленная стрела, подумала я.
А ведь в глубине души ему, должно быть, даже понравилось.
У меня защемило в груди. Я была зачарована новой для меня ипостасью Эмиля, лучшего из людей, подвергшегося страшному искушению.
Купюру я сунула в карман. Сохраню ее, как птицу в клетке, чтобы лучше изучить.
Дальше все пошло гораздо проще: я без лишних размышлений забрала еще три долларовых купюры и десятку, испытав пьянящую волну возбуждения. Украсть у Эмиля!
Наверное, можно сказать, что я собиралась его защитить. Спасти от самого себя.
Взяв деньги, я закрыла ящичек, дрожа от избытка адреналина. Немного помедлила, вдыхая запретный воздух, и прикрыла глаза. Представила себя Эмилем, хозяином этого места, мысленно приговаривая: мой стол, мой стул, мой мир…
И все же пора было возвращаться.
Напоследок я проверила: порядок на столе не нарушен. Собственно, я ничего и не трогала, кроме крышки ящичка, да и ту аккуратно закрыла.
За дверью вдруг послышался звук. Шаги!
Вот черт…
Шаги приближались.
Спрятаться негде. Ни под столом, ни за шторой – найдут в мгновение ока.
Черт, черт, черт…
Нельзя ли выскользнуть в окно?
Теоретически можно было бы, но мне не хватило времени. Ручка двери повернулась. Сейчас войдет мать… Меня накажут, отправят в Тайное место, вывихнут и вторую руку…
Дверь медленно открылась, и на пороге появилась фигура.
Не мать.
Мужчина.
Мужчина, образ которого я только что держала в голове, как бабочку под стеклянным стаканом.
Эмиль…
Он вернулся из поездки раньше, чем планировалось.
Эмиль во плоти – белокурые волосы, рубашечка поло, спортивная сумка в руке.
– Что ты, интересно, здесь делаешь?
Думай, Фрида…
– Я искала…
Что я могла искать? Эмиля? Нет, конечно.
Эмиль учил нас наблюдать за миром. Все мы находились в поиске знаний, нравственной чистоты, просветления. Этого он от нас и требовал. Проявлять любопытство, упражнять ум. Заглядывать в суть, искать истину. Искать… Искать…
– Искала ответы.
Эмиль поднял брови и даже слегка вздрогнул, но быстро взял себя в руки.
– В два часа ночи?
Тогда я поняла, что труднее всего ложь дается в первый раз. Откашлялась, выпрямилась и как можно более уверенно заявила:
– Не могла уснуть – столько накопилось вопросов.
Вроде прозвучало убедительно, хотя говорила я тихо.
– Что же тебя интересует?
Купюры почти беззвучно шуршали в кармане, и я запаниковала: Эмиль вполне мог заглянуть в ящичек и обнаружить пропажу.
– Не могу сказать точно…
Эмиль вопросительно наклонил голову.
Не сдавайся, смотри на него…
Он был не самым высоким из знакомых мне мужчин – например, Габриэль перерастет его на несколько дюймов, – но, без сомнения, самым сильным. В отличие от обитателей коммуны, Эмиль хорошо питался, занимался спортом, путешествовал. Обладал интеллектом, не знающим себе равных в нашем мире. И я – тощая пятнадцатилетняя воровка…
Зато я умела любить.
Умела поклоняться.
То, что нужно Эмилю.
– Вы всегда отвечаете на вопросы, которые я еще не успела себе задать, – брякнула я.
Эмиль бросил сумку на пол и прошел к столу.
– Вот, например…
Увы, в голове у меня было пусто. Слова Эмиля всегда казались значительными, когда он произносил речь, однако стоило попытаться их повторить, и они обращались в призрачный, быстро рассеивающийся дымок.
Я хорошо запомнила одну его проповедь. Ту самую, после которой много лет назад угодила в Тайное место и в моей жизни появился Габриэль.
– Однажды вы сказали: следует безоговорочно принимать истину внутри себя и действовать в соответствии с ней.
Эмиль долго разглядывал меня с непроницаемым видом.
Уже много позже я сообразила, что он быстро забывал свои проповеди. Мешанина бессмысленных слов – произнес и забыл. Но в ту секунду мне показалось: Эмиля потрясла дословная цитата из далекого прошлого.
– Что вы имели в виду? – продолжила я. – Каким образом мы должны принять истину внутри себя?
Эмиль уселся за стол, и я затаила дыхание. Прошла целая вечность, хотя на самом деле, вероятно, не более нескольких секунд, и наконец он указал мне на стул напротив.
– Хороший вопрос.
Неужели…
– Хороший, потому что, видишь ли…
Он заговорил и не умолкал долго. Вещал о жизни, о том, как следует ее прожить. О мире, о том, как именно нужно его исследовать. Слова, слова, тысячи слов.
Я осторожно откинулась на спинку стула, не отрывая взгляда от Эмиля. Отведешь глаза – и чары будут разрушены. Смотрел он так, словно посвящал в рыцари, и воздействовал на слушателя не только словами: его тонкие пальцы порхали в воздухе, задавая ритм.
– Вижу, тебе хочется узнать больше, – заявил Эмиль, упершись локтями в столешницу и сплетя пальцы в замок, – и я могу тебя многому научить.
Он, меня?
Вокруг Эмиля постоянно держалось несколько доверенных матерей. Но девочка-подросток?..
Я судорожно сглотнула.
Он казался таким высоким, даже сидя за столом… Может, и не бог, но уж точно звезда. А его мозг – настоящее созвездие.
И все равно дурачок. Оставить дверь в кабинет незапертой, хранить деньги в открытом ящичке! Эмиль мечтал о мире, где ему не приходилось бы соблюдать осторожность, где он мог, упершись локтями в стол, заглядывать в глаза пятнадцатилетней девчонке и чувствовать себя властителем душ.
– Это было бы потрясающе, – пробормотала я.
Он приподнял бровь – видно, я его позабавила, но и лесть не пропала даром. Ему явно нравилось заниматься подобными проектами, лепить молодые умы на свое усмотрение.
– Потрясающе, – повторила я.
Эмиль улыбнулся.
– Встретимся утром, перед лекцией. Я научу тебя…
Я перестала его слушать.
Какая разница, чему он планирует меня научить?
Я в безопасности, я раздобыла деньги.
Все остальное неважно.