Мы занимаем два свободных шезлонга. До сегодняшнего дня было так легко смотреть на бассейн и представлять, что оказался в оазисе… Большой прямоугольник бирюзовой воды посреди пустыни, раскидистая магнолия рядом, непонятно как выживающая в невыносимом климате… Увы, сегодня в воду лезут только дети. Взрослые сидят вокруг, уткнувшись в телефоны, кто-то читает газету или книгу. Над бассейном витает тревога.
Я не стала снимать футболку, хотя уже перевалило за полдень и беспощадное солнце зависло в зените. Обычно к этому времени служащие отеля выносят зонты, однако, вопреки заверениям Каталины, «Ара» еще не вернулась к нормальной жизни.
Габриэль лежит, надвинув панаму на лицо и отложив книгу в сторону. Он в темно-зеленых плавательных шортах – каждый вечер их стирает и развешивает сушиться на подоконнике. Я сегодня надела сплошной синий купальник, один из двух, которые захватила на девять дней пребывания в отеле. Когда бронировала номер, решила, что срок символичен: по одному дню за каждый год, прошедший с момента отъезда Габриэля.
Если честно, я испытывала в «Аре» некоторую неловкость: многие мелочи свидетельствовали, что жизнь у нас с Габриэлем складывается по-разному. Например, я могла позволить себе два купальника, Габриэль же привез только одни плавки. У него денег было в обрез, я же ни в чем не нуждалась.
Одно время я работала в найме – примерно год. Для меня приглашение в банк было сродни чуду. Только окончила колледж – и уже на следующий день стала младшим финансовым аналитиком.
Хотя работа оказалась напряженной, мне в ней нравилось все. Я любила просыпаться в пять утра и просматривать новости: какие события в мире способны перевернуть рынок вверх тормашками? Умом я всегда обладала беспокойным, и наличие реальной причины для волнения меня только радовало. Я кайфовала на службе – свой кабинет, свой письменный стол… Утренние планерки? После лекций Эмиля они представлялись мне захватывающими.
Лучше всего я себя ощущала при авралах, когда мы лихорадочно погружались в водоворот цифр и новостей. Довольно часто приходилось работать до полуночи, и в такие дни я не чувствовала, будто жизнь проходит мимо. Я окунулась в совершенно новый для себя мир, но никаких хобби завести не успела, а семья моя состояла только из Габриэля и Энни. Времени было навалом.
А еще за интересную работу платили деньги.
Потом не стало Энни, но я не думала, что моя жизнь как-то изменится. Точно так же продолжала ходить на службу. Однажды вечером, когда Энни еще числилась пропавшей, я допустила серьезный промах, пообщавшись с местным тележурналистом. В принципе, ничего такого: просто сказала, что мы страшно переживаем за мою невестку.
Когда на следующий день пришла в офис, коллеги начали шушукаться, а дальше неприятности начали нарастать, словно снежный ком. Люди избегали встречаться со мной взглядом. На планерках не удавалось вставить ни слова – на меня каждый раз не хватало времени.
Полгода надо мной собирались тучи, а потом старший менеджер пригласил меня в переговорную.
– По-моему, – заявил он, – последнее время вы не уделяете работе должного внимания. Возможно, проблемы личного характера?
Собственно, это был не вопрос. Начальник уже все для себя решил.
Через пару часов после разговора я проходила мимо его кабинета и случайно бросила взгляд сквозь стеклянную дверь. Успела заметить на мониторе нечеткую фотографию Габриэля – видимо, снимал папарацци с длиннофокусным объективом. И шапку: «Жаждущий правосудия». Под ней – подзаголовок: «Не внушающий доверия муженек спокойно обедает, а подозрения против него все усиливаются».
Статья была даже не вчерашней. Габриэль забегал в злополучную бутербродную через несколько дней после обнаружения тела Энни. Дома он не готовил, ел где придется, а в тот день, находясь в ужасном состоянии, не подумал, что за ним могут охотиться папарацци.
Я пошла дальше по коридору на нетвердых ногах.
Мой босс интересуется делом Габриэля, просматривает гнусные статейки на служебном компьютере?
В общем, я уволилась. Не хотела постоянно натыкаться на осуждающие взгляды этого урода, даже любимая работа того не стоила.
На самом деле я больше не желала находиться в подчинении. Мало того, что матери в детстве меня унижали и обвиняли во всех грехах, так теперь еще и здесь мне будут указывать, выискивать несуществующие ошибки?
Я начала работать на себя.
Внутридневной трейдинг – довольно странное для непосвященного занятие. Здесь никто никому не оказывает услуг. Встаю по-прежнему с рассветом, сразу читаю новости и совершаю сделки, благо рынок открыт круглосуточно. К половине десятого, когда многие только приступают к торговле, я уже сделала, что хотела.
Что требуется для подобной профессии? Во-первых, способность к исследовательской работе. Ты должен понимать, какие активы люди ценят, а какие отбраковывают. Мне не нужно с ними соглашаться или спорить. Я просто должна знать.
Каждое утро я ищу возможность. Найдя, тут же за нее цепляюсь. К обеду у меня начинается второй раунд, и завершается он в четыре часа дня, когда американский сегмент рынка начинает закрываться. Делаю последний заход, потом заполняю журнал сделок – да-да, это помогает – и снова читаю новости.
Став внутридневным трейдером, вы можете проводить за компьютером пару часов в день, я же способна заниматься своим делом и по пятнадцать часов – работа приносит мне удовольствие. Трейдинг – единственное занятие, во время которого я наслаждаюсь ощущением риска.
Не каждый способен зарабатывать на жизнь таким образом, но у меня получается, и моя профессия приносит вполне приличный доход.
Пыталась поделиться идеей с Габриэлем – а как иначе? Увы, он всегда сопротивляется, даже в мелочах. Когда бронировала отель, хотела взять ему отдельный номер, но он сказал, что это слишком.
Пришлось согласиться на двухместный. Боялась, будет неловко – все же прошло столько лет, – однако ничего подобного не случилось. Снова вместе – самая обычная наша нормальность.
Я открываю роман итальянского автора.
Бегаю глазами по страницам, однако слова не задерживаются в памяти, утекают, как вода сквозь сито.
Я могла бы зарабатывать куда больше, но решила, что мне это не нужно. Хотя торговля акциями вдохновляет, я не горжусь своим занятием – оно ничего не приносит экономике, просто увеличивается остаток на личном брокерском счете. Поэтому я знаю меру, не пытаюсь удовлетворить самые сумасшедшие желания. Я живу в Нью-Йорке, в ужасном новом доме с ослепительно-белыми стенами, скучными серыми полами и самодовольно сверкающими хромом и кафелем кухней и ванной комнатой. Честное слово, предпочла бы обосноваться в одном из слегка обветшавших, довоенной поры зданий напротив Центрального парка или на берегу Гудзона, но, как уже говорила, боюсь позволить себе слишком много уюта и удовольствия.
Гости «Ары» постепенно расслабляются, скидывают футболки и нежатся на солнце – похоже, отрешились от происходящего. Кое-кто из взрослых уже плещется в бассейне; служащий отеля подходит ко всем по очереди, кому-то приносит стакан воды, другим – коктейль или закуску.
Не могу думать о еде, сразу становится тошно. Просто дышать – и то тяжело.
Наверное, надо сменить позу. Сажусь, выпрямив спину и свесив голову. Увы, не сработало. В груди ужасно давит – пытаюсь сделать глубокий вдох, но ничего не выходит.
Я закрываю глаза и тут же вижу страшную картину: Габриэль с заведенными за спину руками и опущенной головой, на лице – красно-синие отсветы от маячка полицейской машины. Габриэль в зале судебных заседаний, в оранжевой робе, Габриэль за решеткой…
За грудиной возникает острая боль, поднимается вверх, к горлу. На меня словно давит тонна груза.
Думай о хорошем…
Думай о…
Чарли! Моя собака, мой идеальный добрый мальчик… Я мысленно ощущаю его запах после прогулки по жаре. Бестолковое создание, помесь немецкой овчарки с бог знает кем еще. Он вошел в мою жизнь с неимоверной легкостью – сразу свернулся клубком на диване, когда я привезла его домой три года назад. Эх ты, недотепа, словно говорил он, я тебя так долго ждал…
Не могу дышать…
Даже сглотнуть не получается – горло сжало спазмом.
Габриэль не видит, как мне плохо, лежит, прикрыв лицо панамой.
Надо взять себя в руки.
Уже много лет я пытаюсь приручить своего внутреннего дикого зверя – постоянную тревожность. Мой круг общения всегда сводился к Габриэлю, а на довольно коротком отрезке жизни – к Габриэлю и Энни. Потом одна умерла, другой уехал, и я стала искать варианты, как проводить время вне торговли акциями. Обычные для многих развлечения, как выяснилось, мое сознание не приемлет, поэтому каждый день передо мной вставал ограниченный выбор: заниматься тем, что меня страшит, или умирать от скуки.
Я выбрала скалолазание, и две девушки из нашей секции, Кара и Джесси, стали моими напарницами. С Карой я пересекаюсь по вторникам, с Джесси – по пятницам. Каждое занятие превращается в борьбу с навязчивыми мыслями: вдруг я ее не удержу? Вдруг она меня не удержит? Вдруг я плохо затянула узел? В любом случае скалолазание для меня больше тренировка для ума, чем для тела.
Плеск воды в бассейне доносится будто издалека. Я крепко зажмуриваюсь, а когда открываю глаза – словно смотрю на мир из глубокого темного туннеля.
Похоже, у меня сердечный приступ?
Нет, нет! Пытайся прийти в себя, Фрида!
Два раза в неделю я хожу на курсы гончарного мастерства. Делаю форму из глины, потом засовываю ее в печь для обжига. Гончарное дело – полная противоположность скалолазанию. Оно умиротворяет. Тут не о чем думать – сиди себе, смотри, как вращается круг, любуйся созданными тобою хрупкими изделиями. После окончания мастер-класса я привожу себя в порядок и иду в ирландский паб за углом выпить пива с парой-тройкой других участниц.
Я поднимаюсь с шезлонга и ощущаю под ногами твердую землю – точнее, шероховатую напольную плитку. Наконец что-то реальное… Терпеливо жду, когда давление в груди исчезнет. Нет, не отпускает, хоть тресни.
Неужели я умираю?
Возможно, именно такие ощущения испытываешь, когда приближается смерть?
Нет, я не могу умереть! Дома меня ждут дела.
Чарли, Кара, Джесси, девочки из гончарной мастерской… Моя машина, в конце концов.
Я купила старый кабриолет «Фиат 500», как только смирилась с осознанием, что в Сиэтл больше летать не буду. По выходным, особенно весной и осенью, гоняю по загородным дорогам, опустив откидной верх. Мне принадлежит весь штат, за исключением одного про`клятого района. За городом есть на что посмотреть. Я фотографирую цветущие деверья, слушаю пение птиц, останавливаюсь у маленьких закусочных. Впереди меня ждут новые дороги, птицы и придорожные кафешки.
Видимо, Габриэль почувствовал, что со мной неладно, – он скидывает с лица панаму и садится.
– Что случилось?
– Не могу дышать, – отвечаю я.
На самом деле безмолвно шевелю губами – вряд ли ты способна произнести хоть слово, когда в легких нет ни капли кислорода.
– Ну-ка присядь, – велит Габриэль и помогает мне устроиться в шезлонге. – Согнись, опусти голову между колен.
Надеюсь, он знает, что делает.
– Что с ней?
Кажется, это Ласло. Руки у меня онемели, я вообще не чувствую тела. Сижу с закрытыми глазами. Вновь пытаюсь заговорить, однако лишь судорожно глотаю воздух.
Рука Габриэля сжимает мое плечо.
– Фрида… Тебе лучше? Ты сегодня что-нибудь ела?
Несколько секунд назад он был спокоен и уверен в себе, теперь же его голос звучит тревожно.
Я мотаю головой.
– Простите, – говорит Ласло. Я поднимаю голову, но не вижу, к кому он обращается. – Здесь есть врач? Человеку плохо!
– Не надо… врача, – выдавливаю я.
Звук собственного голоса вселяет в меня надежду. Похоже, дыхание вернулось? Похоже… Господи, как кружится голова…
– Все нормально, – бормочет Габриэль.
Он держит меня обеими руками за виски. Открываю глаза. Наверняка знакомое до боли лицо брата поможет мне оклематься. Вот старый шрам на подбородке – двадцать два года назад Габриэль поскользнулся на мокром полу и ударился о стол. Черное пятнышко на виске, которому он не придавал значения до двадцати одного года – лишь тогда у нас появилась возможность обратиться к доктору. Мы совсем разные: у меня оба глаза карие, волосы темнее и нос более вздернутый. У него обычный подбородок, а у меня чуть выдвинут вперед. И все равно неуловимо похожи – русыми волосами, овалом лица и, что самое главное, манерой держаться, речью и походкой. Так бывает у людей, которые выросли вместе.
Долгие годы лицо Габриэля привязывало меня к миру и к самой себе. Смотрю ему в глаза – голубой и карий – и мысленно падаю в пустоту.
Полное ощущение, что подо мной больше нет ни шезлонга, ни пола. Нет отеля, нет пустыни, и мира тоже нет. Я погружаюсь в необъятное ничто.
– Приляг, – советует Габриэль и закидывает мои ноги на шезлонг.
Завожу руки за голову, пытаясь расслабить грудную клетку, однако кто-то мягко опускает их обратно – ага, для нормализации кровообращения.
Вокруг нас собираются люди, и мне становится неловко.
Хорошо, что меня положили, – так точно стало лучше. Шум в ушах стихает, дышу я равномерно, хотя и слишком часто. Так или иначе, приток кислорода делает свое дело. Разглаживаю мокрую от пота футболку. Ура, снова могу двигаться!
– Спасибо… – шепчу я, приподнимаю дрожащую руку, успокаивая собравшихся, и лгу на ходу: – Это все жара.
Вижу сквозь щелочки глаз, как кивает и отходит в сторону Ласло. Толпа постепенно рассасывается, и я сажусь.
– Ну, порядок? – спрашивает стоящий на коленях Габриэль.
– Да-да, все будет хорошо.
Дыхание наладилось. Повременив несколько секунд, Габриэль встает и возвращается к своему шезлонгу.
Я сглатываю ком в горле, и сердцебиение потихоньку приходит в норму.
На краю сознания бьется какая-то мысль, однако я никак не могу поймать ее за хвост. Габриэль рядом, дети плавают в бассейне, взрослые снова сидят в телефонах. Вроде ничего необычного не происходит.
Разве что…
Я невольно вытягиваю шею.
Ага, помощник шерифа Харрис. Стоит у дальнего конца бассейна, придерживая на поясе кобуру с пистолетом. Судя по всему, он присутствовал при сцене моего спасения.
Поняв, что я его заметила, Харрис отводит взгляд.