Через две недели после нашего первого разговора о выходе за пределы коммуны Габриэлю ни с того ни с сего стало плохо. Случилось это утром, во время занятия. Мы сидели рядом, слушая рассказ матери о космосе. На столе перед ней лежал открытым канонический труд Эмиля – «Книга о Вселенной».
– Ох… – вдруг пробормотал Габриэль и потер лоб.
– Что такое?
Ответить он не успел – мать метнула на нас сердитый взгляд, и мы опустили глаза.
Урок закончился, и мы пошли в столовую. Габриэль плелся еле-еле.
– Что с тобой?
– Голова… – простонал он, прижав руку к правому виску.
– Что голова? Болит?
Габриэль вздрогнул.
– Как будто… как будто кто-то бьет молотком по макушке. Причем раскаленным.
Конечно, у нас случались недомогания. Порой дети падали, расшибались. Один порезался, другой подвернул ногу. В основном такие болячки лечило время. Раны затягивались, травмированные суставы восстанавливались, больные зубы выпадали.
Когда пришли на обед, выяснилось, что Габриэлю трудно стоять. Каждый раз, когда очередь к раздаче двигалась, он искал, за что схватиться: то за ржавые поручни, вдоль которых скользили наши подносы, то за стеклянную витрину, где раньше, должно быть, лежали десерты. Теперь там прятали хлеб от наших загребущих рук. Никогда еще не видела его таким бледным – даже губы побелели.
Я окинула взглядом столовую. На нашем обычном месте у окна сидел Саймон. Я решила, что Габриэль туда не дойдет – наверняка уронит поднос с тарелкой тушеной чечевицы.
Во время приема пищи от нас требовали соблюдать тишину, предаваться самосозерцанию и благодарить Господа. Раз и навсегда был отработан порядок: стоим в очереди, садимся за стол, едим, убираем за собой. Подаем голос лишь при необходимости, но опять же говорим негромко и лишь в тех случаях, когда действительно стоит нарушить устоявшийся обычай.
– Давай сядем тут, – прошептала я и, подойдя к ближайшему столу, выдвинула для Габриэля стул.
Здесь никто не сидел, кроме одного ребенка на дальнем конце.
Габриэль сел, отодвинул тарелку в сторону и схватился обеими руками за голову, словно позвоночник не выдерживал ее тяжести.
В другом конце столовой устроился Эмиль в окружении небольшой группы матерей, находившихся в те дни в фаворе. Поглощая чечевицу, он рассказывал какую-то историю. Ему говорить в столовой разрешалось.
– Наверное, надо кому-то сообщить. Вот хотя бы одной из них, – тихонько сказала я, кивнув головой в сторону матерей, преданно заглядывающих Эмилю в рот. – Или ему…
Габриэль хмыкнул, и я поняла его без слов. Сообщим, а дальше что?
Для случаев, когда кто-то из воспитанников заболевал серьезно или когда матери рожали, в коммуне имелся особый комплекс медитаций и еще заваренные лично Эмилем травяные чаи. Лекарем он не был, о чем много раз заявлял. Пользу нам мог принести лишь настрой на позитивное мышление.
Габриэль негромко постанывал, сидя с позеленевшим лицом, и, похоже, не мог толком открыть глаза.
А потом вдруг поднял взгляд.
– Я больше не могу…
Он вскочил, уронил стул и, даже не обратив внимания на грохот, побежал к выходу.
– Ты что творишь? – крикнула одна из матерей.
Бросившись наперерез, она схватила Габриэля за руку. В свои пятнадцать он был выше почти всех женщин в коммуне, однако в тот день из-за страшной слабости сопротивления оказать не мог. Его тело сложилось пополам, словно сорванная с веревки простыня.
– Пожалуйста… – пробормотал Габриэль. – Я не…
В горле у него забулькало, и по залу разнесся кислый запах рвоты. Мать отступила в сторону, и Габриэль осел на пол. Рвотные позывы продолжались, и грудная клетка моего брата ходила ходуном – его рвало желтой желчью.
Две матери подхватили Габриэля под руки и поволокли к выходу. К этому моменту он уже был в полубессознательном состоянии: глаза закатились под лоб, голова безвольно болталась, словно у новорожденного.
Я сорвалась с места и побежала к нему.
– А ну тихо!
По залу прокатилось эхо – Эмиль ударил кулаком по столешнице. Матери остановились, поддерживая Габриэля. В столовой наступила гробовая тишина. Ни один стул не скрипнет, ни одна ложка не звякнет о край тарелки…
Эмиль поднялся из-за стола.
– Сесть! – скомандовал он, уставившись на меня. – Сесть немедленно!
В каком-то смысле ситуация казалась постыдной: из сотни человек в зале Эмиль обращался именно ко мне, как к главной преступнице.
Я поспешила обратно на свое место.
Эмиль обвел взглядом матерей, все еще держащих Габриэля.
– Уведите его!
Матери не стали доказывать, что этим самым и занимались, и вышли вместе с Габриэлем из столовой.
Эмиль слегка наклонился, упершись ладонями в столешницу, и произнес звенящим голосом:
– А теперь…
Он в ярости, решила я. Едва сдерживается.
– Теперь возвращаемся к еде. Думайте о хорошем. Не обязательно о добром. Поразмыслите, как сделать, чтобы все в коммуне были здоровы. Это в ваших силах. Больше вас ничего волновать не должно.
Мне захотелось закричать. О чем вы говорите?! Какой в этом смысл? Будь я храбрее, точно выступила бы. Разве вы не видите, как ему плохо? Сделайте же что-нибудь! Пожалуйста! Эмиль, у вас есть машина! Привезите врача, вы ведь нас так любите, любите всей душой!
В мире Эмиля не существовало ни врачей, ни лекарств. Он рассказывал нам, как работает этот бизнес за пределами коммуны. Как Большая Фарма пичкает людей ядами, как нечистые на руку компании лгут ради наживы. Звучало жутко.
Я доела свою чечевичную похлебку.
Той ночью, когда девочки из моего общежития улизнули на улицу, я последовала за ними.
Габриэль на уроках после обеда не появлялся, на ужин тоже не пришел, и разбором заказанных Эмилем книг, нашим вечерним заданием, я занималась в одиночку.
Вдруг его мозг непоправимо пострадал? Вдруг Габриэль вообще умер? Все молчали, а ведь могло случиться что угодно.
Снаружи был совершенно иной мир; наши лица и плечи овевал свежий ночной воздух, нашу дорогу подсвечивала луна.
Оставив девочек под большой березой, я двинулась дальше. Дойти до мужского общежития оказалось морально нелегко. Пять лет прошло после нашего заточения в Тайном месте, и мое плечо так толком не пришло в норму – ныло, тянуло, напоминая о последствиях непослушания.
И все же мне нужно было повидать Габриэля.
Я открыла одну дверь, вторую. Мужское общежитие, точно так же как и женское, предстало передо мной темным, пропитанным терпкими запахами помещением с расставленными вдоль стен двухъярусными кроватями. По центру стояло еще несколько рядов обычных.
Я прошла мимо коек со спящими мальчиками, испытывая необъяснимую нежность. Как ни странно, такое же чувство овладело мной годы спустя, когда я посмотрела ужастик о заколдованных куклах. По сюжету, главный герой заходит на склад игрушек, не зная, какой зловещей силой они обладают. Само собой разумеется, куклы должны были проснуться. Интересно, как они себя поведут, думала я, сидя в кинозале. Сделают то, к чему заведомо подталкивает их темная сущность, или?..
Габриэль рассказывал, что его место – в дальнем конце у окна, нижняя койка. Я на ходу разглядывала сонные лица, пока не нашла брата.
Он не спал, хотя не могу сказать, что бодрствовал.
Увидев меня, Габриэль с трудом оторвал голову от подушки. Сквозь тонкую занавеску на окне над койкой пробивался лунный свет. Габриэль лежал с серым лицом, мутными глазами и сухими растрескавшимися губами.
Меня даже посетила дурацкая мысль: неужели умер?
– Что ты здесь делаешь? – пробормотал он сквозь натянутое на подбородок колючее одеяло, какими мы все укрывались.
– Ты как?
Габриэль покачал головой, и я обратила внимание, как дрожит его высунувшаяся из-под одеяла рука. Он страшно мучился уже несколько часов, и я ничем не могла помочь.
– Мне так жаль… – прошептала я, присев на корточки у кровати.
Если кто-то из мальчиков меня видел или слышал, ни один из них не подал вида. Я долго сидела у постели Габриэля и, лишь убедившись, что он наконец уснул, вернулась в свое общежитие.
На следующее утро мы встретились в столовой, в очереди на раздачу. Глаза Габриэля прояснились, и движения по сравнению со вчерашним днем были более уверенными.
– Вот, видишь… – шепнул он и покрутил головой.
Ему точно стало гораздо лучше.
Вечером мы снова разбирали книги, и я сказала:
– Наверное, нам надо сходить.
Габриэль оторвал взгляд от упрямо не отклеивающейся упаковочной ленты.
– Куда сходить?
– Наружу.
Он выпучил глаза, однако ответить не успел – нас вспугнул громкий стук, и мы резко обернулись, словно кошки, почуявшие собаку.
Господи, просто хлопнуло незакрытое окно…
– Серьезно? – ахнул Габриэль.
– Еще как.
– Но… я думал, ты решила…
– Забудь.
Я вспомнила предостережения Эмиля насчет лекарств, только теперь его слова пробудили во мне иные мысли: за пределами коммуны есть аптеки, и там продают разные таблетки.
– Тебе нужно какое-нибудь средство, – объяснила я. – Вдруг опять голова заболит?
– Думаешь, это может повториться? – с ужасом спросил он.
Милый мой Габриэль…
Тремя годами раньше, незадолго до ужина я испытала странную боль в животе; у меня началось кровотечение. Одна из матерей сказала, что, во-первых, это нормально, во-вторых – маленькая неприятность будет повторяться каждый месяц.
Из разговора с ней я вынесла урок: если уж тело обучилось доставлять неприятные ощущения, это навсегда. Будет тебя изводить снова и снова.
– Черт, – пробормотала я, – а деньги-то…
С деньгами нам дела иметь не приходилось никогда, в отличие от Эмиля. Он много рассказывал о капитализме, о жестокости внешнего мира, но мы не раз видели его бумажник на фотографиях, сделанных во время путешествий. Эмиль расплачивается в аэропорту, Эмиль раздает деньги незнакомым людям на улицах…
Габриэль нахмурился.
– Сама знаешь, мы не можем…
Еще как можем, подумала я и заявила:
– Как-нибудь разберемся, не беспокойся.
Меня словно прорвало. Я больше не испытывала страха, я захмелела от собственной решимости.
Много лет спустя об этом случае стало известно, и ему почему-то придавали большое значение журналисты, продюсеры документальных фильмов, да и в соцсетях. Пытались заглянуть в прошлое, искали подтексты. Кто-то писал в онлайн-форуме: «Когда им было по пятнадцать, ее брат делал все, что хотел. Такой темперамент. В нем сидел бес, не признающий границ».
Все это чушь собачья. Мой брат попал в беду, и я должна была избавить его от боли. Только и всего.