Бог знает, почему он вдруг как живой возник в моей памяти во весь тот рост, что у него имелся. Красный мятый колпак, красные же шаровары, свернутый набок, а изначально победоносный нос. Первозданных, фабричных глаз его я, кажется, так и не видел. Когда мы познакомились, он смотрел на меня равно выразительными, но абсолютно разными глазами. Один из них был костяной пуговкой от маминого бюстгальтера, второй – был тоже пуговкой, но уже от папиных кальсон, да и покрупнее. Так два родительских тепла слились в нем, как и во мне. Он был мне братом, он был красавец, его звали Петя.

Я таскал его в авоське, как бездушную вещь. Я лупил его бамбуковой лыжной палкой за собственные провинности. Я сажал его за стол и изуверски заставлял пить ненавистный рыбий жир. Я заставлял его учить таблицу умножения, которую сам не выучил до сих пор. Я его любил.

Он утонул в реке Волге, по водам которой мы с мамой плыли на теплоходе “Станюкович” в город Горький в гости к дяде Вове, полковнику танковых войск. Петя утонул, потому что мои руки не сумели удержать его над бездной. Что я буду рассказывать о глубине своего отчаяния – кто же этого не знает?

До сих пор не решено, как лучше – когда у ребенка много игрушек или когда мало. В смысле, как лучше развивается его воображение. Кто ж его знает. Мне кажется: смотря чье воображение. И я не знаю, имело ли отношение к развитию моего воображения вырезание человечков из печенья “Привет” или рисование рожиц на скорлупе выпитого яйца.

Не то чтобы у меня не было игрушек. Чего-то особенно вожделенного, – этого, конечно же, не было. Не было у меня и, что главное, уже никогда не будет: деревянного коня, крейсера “Аврора” с трубами, пушками и мачтами, железной дороги, лакированного пугача…

О, эти заветные наганы-пугачи, лежавшие на самом дне крашенного синей масляной краской сундука. Сундук, в свою очередь, располагался под ватной задницей дяди Сережи, старьевщика. Старьевщик дядя Сережа въезжал на лошади во двор, спрыгивал с телеги, отворял свой заветный сундук… Нет, лучше не вспоминать. Того неподъемного вороха тряпья, что я копил чуть не полгода, едва хватало на какой-то жалкий мячик на резиночке. На пугач с пробками надо было копить, кажется, всю жизнь. А она ведь так коротка. Да и о водяном пистолете лучше бы не вспоминать, хотя он как раз у меня был, подаренный родителями, хоть он-то как раз у меня был, по крайней мере помнится, плохо было пуляться, как все люди, водой? Ну зачем эти чернила? И кому, скажите, было нужно, чтобы именно в этот момент из-за угла возник бежевый плащ Елены Илларионовны? Нет, не могу. Память, молчи!

Было у меня и еще кое-что. Полевой бинокль без стекол, противогаз, шесть штук военных пуговиц, пластмассовая дудка, гармошка, визжавшая на манер пьяной бляди Райки Гусевой из соседнего подъезда. Был синий жестяной самосвал без одного колеса. (Куда оно делось – ума не приложу. Вы не видели, кстати?) Нет, кое-что все-таки было. Жаловаться – грех.

Но Петя, Петя… Первая из бесконечной череды потерь. Где ты теперь? Не весь же ты умер? Покоится ведь где-то на керосиновом дне твоя ватная душа, слабо поблескивая двумя фамильными сокровищами. Вспоминай и ты обо мне.