Я был любознательный мальчик. Я записывался в кружки. Я слушал по радио писателей у микрофона. Я ходил в районную детскую библиотеку, стараясь, впрочем, не попасть в смену въедливой пожилой библиотекарши, которая, неформально относясь к своим служебным обязанностям, имела обыкновение устраивать юным читателям унизительный экзамен. Когда я сдавал ей прочитанные книжки, она спрашивала: “Ну? Прочитал книжку?” – “Прочитал, а как же”. – “Ну-ка расскажи, о чем эта книжка”. Я был честный мальчик. Меня оскорбляло, что кто-то пытается проверить, читал я книжку или не читал. Какое ей дело? Мне больше нравилась другая библиотекарша. Она ни во что не встревала. Она, наоборот, была ко всему безразличной. Она все время зевала, громко так. Она всегда была беременной, и всякие очкарики-книгочеи ей только мешали мечтать и зевать. Но она была не вредная – вредных я тоже робел и избегал. Просто ей было все до фени, что меня вполне устраивало. И я самостоятельно рылся по полкам.

В этой же библиотеке я посещал также и читательские конференции, были такие – вы, наверное, и не помните.

Дети и бабушки рассаживались, входил писатель. Он уютно располагался за заляпанным кляксами столом, вынимал какие-то бумажки, долго протирал очки. “Ну что же, – говорил писатель и отрепетированно улыбался, – начнем, друзья? Садитесь поближе. Впереди есть свободные места”.

И он начинал. “Я получаю много писем от моих читателей, – начинал он, – одно из них с вашего позволения я сейчас прочту”.

Я был доверчивый мальчик. Но уже тогда в мою душу вкралось подлое подозрение: не сам ли писатель сочиняет письма к себе? Уж больно как-то было все там – как бы это сказать? Одно из писем читателей к писателю начиналось буквально так: “Шел бой. Наша разведрота…” Ну разве ж так бывает? Что же, я писем не видел? Подозрения, отвердевая раз от разу, перешли в прочную уверенность.

Так я и пребывал долгое время в этой цинической убежденности, пока не узнал, что писатели и в самом деле получают письма, а иногда и пренеприятнейшие. В юности я был дружен с одним писательским сыном, и он показал мне, взяв с меня страшную клятву о неразглашении, одно из писем к его прославленному отцу. Клятву я сдержу, но лишь наполовину: имя адресата я не скажу (это имя знают все), а начало письма все же процитирую, процитирую по памяти – не запомнить это нельзя. Письмо было от дамы, начиналось оно так: “Дорогой Николай Григорьевич… (имя, повторяю, вымышленное)… Дорогой Николай Григорьевич. Предвижу, как странно вздрогнете Вы, увидев мою маленькую писульку”. Дальше следовала собственно писулька. Суть писульки заключалась в том, что “Ваши книги всегда были для меня нравственным ориентиром, путеводной звездой в поисках жизненного пути…”. Или еще что-то в таком роде.

Мне стало стыдно. Мне стало стыдно за мою самонадеянность, за мое недоверие к тому, что жизнь, как выяснилось это в очередной раз, гораздо сложнее, богаче и многообразней моих представлений о ней.