Избирали на пиру старшину стола[179] – тамаду, в привычном нам глоссарии. Этому человеку даже поучениями XI века предупреждалось не возноситься и даже вести себя как ровня с остальными пирующими. Получается, что должность главного за столом была очень почетной и могла вызвать у человека приступы неудержимой гордыни и злоупотребления обрушившейся на него властью.

Первым делом, разумеется, новоиспеченной родне следовало побрататься. А как братались, мы уже слышали – испить из одной чаши напитка хмельного.

И снова пели песни. Какие именно, нам уже никогда не узнать, к великому сожалению. Все те русские или славянские песни, которые Вы когда-либо встречаете, которые называются народными, были сложены, как правило лет 100–200 назад, но даже если и раньше, то точно не во времена Древней Руси. Чаще всего утверждается, что пели песни, в которых величали молодых, именовали их князем и княгиней, вне зависимости от реального социального статуса. Но, что интересно, рассказывается[180] и о другом песенном жанре, который одновременно является и шуточным, и заставлял новых родственников лучше узнать друг друга и притереться, пройдя небольшие испытания. Это были «корильные песни». Тут принято было изображать обиду и корить друг друга: сватов, за то, что обманули; невесту, за то, что подружек предала; устроителей свадьбы обвиняли в скупости, сваху в обжорстве; даже жениху с невестой могло достаться. И вот, что, к примеру, приходилось выслушивать матери жениха в своем доме:

Это песня, разумеется, не из домонгольского периода, пели ее куда в более близкие века, но какая экспрессия! Какой задел на будущие добрые отношения между свекровью и снохой!

Немудрено, что зачастую на свадьбах случались и кулачные бои – от таких-то песен.

Известно[181], что на княжеских пирах присутствовали специально обученные певцы, которые пели песни хвалебного содержания. По имени мы знаем лишь одного древнего певца – Бояна, из «Слова о полку Игореве». Пели не только а капелла, но играли и на гуслях, свирелях, сопелях, трубах, рогах, бубнах. Пели мужчины, пели женщины.

Ели традиционно всё то, что было. Традиционно в первую очередь мясо, различным образом приготовленное – жареное, запеченное в печи. Мясные блюда символизировали благополучие. Подавались они, с капустой[182]. Главное, чтобы обязательно присутствовала курятина для будущего счастья и плодородия. Тема птиц особенно проявлялась на свадьбе. Помимо гастрономической составляющей, присутствовала и в ином роде. Во время пира хорошо было заставлять кричать петуха, он отпугивал всякую нечисть. Птицы символизировали в языческой культуре и души умерших родственников. В общем, птиц во всяком виде было на свадьбе много.

Помимо мяса ели и пироги с начинками, с такими, на что душа и кошелек горазды. Молодые ели непременно кашу. По крайне мере сначала. Символизировать это могло, конечно, пожелание достатка, ведь именно крупы олицетворяли его.

Практиковался и обычай[183], когда невеста из своего бокала наливала жениху вина в его чашу, а тот ей. Происходило такое символическое смешивание. Также приходилось им есть из одной на двоих посудин, чтоб привыкали, что теперь у них одно хозяйство, всё общее, что становятся одним целым.

И наступало веселие. А веселие, как мы помним от самого князя Владимира Святославовича, на Руси есть питие. И это не преувеличение. В источниках XII века говорится[184], что только тот можно считать удавшимся праздник, если участники его в итоге лежат «как мертвые от пьянства; как идолы, у которых рты открыты, а ходить не могут».

Из тех древних времен до нас доносятся отзвуки пиршеств – славяне пьют и поют, стараясь перещеголять друг друга[185]. Может и не удивительно тогда, что само слово славянское «пиръ» происходит от слова «пити» – пить[186].

Порой пьянка охватывала весь город: женщин и мужчин от мала до велика.

Пили, как нам рассказывал в интервью историк Вадим Долгов[187], в основном, мед хмельной, который образовался путем брожения. Хмельной мед не был очень крепким, и после полного сбраживания уже не имел вкуса меда и характерной сладости. Более того, если еще и отстоится, и вовсе прозрачным получался. Даже в XVII веке медом таким поили на Руси посла шведского, так тот отзывался о напитке весьма восторженно: «такой светлый и чистый, как лучшее рейнское вино и прозрачный хрусталь».

Дошла до наших дней информация, как пировали на княжеской свадьбе. Женили тогда Ростислава Рюриковича. Его отец, названный в честь самого прародителя рода, был так рад, что соединяется в сватовстве с Всеволодом Большое Гнездо, что закатил празднество, в котором участвовали 20 князей[188]. Говорится, что свадьба была «богатая, какой не бывало». Всячески одаривал свою новую сноху, дарил ей всякого, вплоть до городов.

Звали, её, кстати, Верхуслава. Мы уже говорили о ней, когда упоминали, что папа выдал ее замуж до неприличия рано по нашим меркам. Вот именно и была это свадьба, где жениху было шестнадцать годков, а невесте лишь восемь. Справедливости ради, надо отметить, что известная нам от этого брака дочь родилась только спустя 10 лет после свадьбы. Вероятно, понимали на момент бракосочетания, что возраст из ряда вон детский и следует девочку уберечь, повременить с неотъемлемыми аспектами брака.

Известен[189] также случай, когда князь Всеволод Ольгович Киевский пришел по приглашению на свадьбу в Переяславль с женой, с боярами со всеми, а также с киевлянами. А другая свадьба, на которой женили князя Юрия Всеволодовича и Агафию Всеволодовну длилась восемь дней.

Вот как свадьбы гуляли! Вот крепкие были люди!

Совершенно иной представляется нам свадьба князя Александра Невского, из его жизнеописания, составленного Михаилом Ивановичем Хитровым[190] в XIX веке.

Свадьба у святого благоверного князя не могла изобиловать языческими элементами и непристойностями. Но и здесь составитель духовно-исторической биографии не смог избежать упоминания и осыпания молодых хмелем, и обрезания косы, поедания каравая, сыра. Вместе с тем, свадьбе Александра придаются черты благообразного мероприятия, например, «молодым приготовляли место в углу под иконами». Интересно повествуется нам о многодневном праздновании с плясками и музыкой, порицаемыми церковью тогда. Хитров пишет: «Светлое пиршество продолжалось три дня. Оно сопровождалось музыкой и играми». И представляется нам уже не пиры разгульные древнерусские, а изящные балы XIX века, когда и жил автор. С другой стороны, вряд ли мы могли ждать иного повествования от священника, пишущего о жизни князя, почитаемого святым. Но Михаил Хитров был историк. Поэтому мы вполне можем верить тому, что в XIII веке княжеские свадьбы могли больше соблюдать правила религиозного благочестия, по крайней мере в антураже и церемониях бракосочетания. Это уже времена Ордынского ига, когда князья вынуждены были противостоять постоянному внешнему воздействия. На этом фоне крепла и роль Церкви, как объединяющей силы, поэтому и обрядовость на уровне власти больше ориентировалась на христианские мотивы.

Из этого описания бракосочетания Александра Невского, мы узнаем о том, что помимо каравая было еще одно сугубо свадебное блюдо – перепеча. Пекли из сдобного хлебного теста конусовидное изделие с «гранью, похожею на ананасную». Очень данное блюдо напоминает литовский и польский шакотис, который тоже представляет собой печеный вертикальный конус и печется традиционно для свадьбы. Правда, литовская легенда относит его происхождение к более поздним временам. Но, вероятно, в том или ином виде в прибалтийском регионе и в Северо-Западной Руси перепеча была известна с древних времен и уже потом мигрировала в национальные кухни различных народов. Сложно, конечно, спорить откуда и куда мигрировала. Например, перепечи являются одним из главных блюд удмуртской кухни и очень популярны там и сегодня, и совершенно не похожи на литовский шакотис.