Тут ведь, вот какое дело. Девушка, как правило, печальная была. И вовсе можно не строить предположения, что это от того, что выдавали всех подряд без любви, как на картине Василия Пукирева «Неравный брак». Нет, конечно. Девушки ждали своей свадьбы, было счастьем своевременно выйти замуж. Грустно было расставаться с родными? Да, безусловно. Но тут сентиментальности было не столь много. Волновалась? Да, но не настолько, чтобы портить свою свадьбу унынием.
Что же тогда печалило юную красавицу в радостный день её свадьбы? Ничего. Просто полагалось девушке изображать грусть и вселенскую печаль в облике. Тихонько плакать, особо талантливым, можно изобразить и рыдание навзрыд. А ее подружкам незамужним петь грустные печальные песни. Хотя, вот подружкам было действительно грустно. Ведь их-то ещё замуж не взяли.
Песни те, которые пели простые девы 1000 лет назад нам вряд ли удастся вспомнить, но фольклористы ещё в прошлом веке фиксировали[158] в деревнях печальные причитания невестины к подружкам:
«Вы любимые подруженьки,
Вы попойте-ко в последний раз,
Уж пока-то я во девушках,
Уж пока сижу во красныих.
Вы, любимые подруженьки,
Вы пойдете во зеленый сад,
Вы сорвете все по светику,
А мой светик-то останется,
Он останется-состарится,
Ко сырой земле приклонится»
А что же подруги пели? А пели[159] они невесте Анне следующее:
«Уж ты, Аннушка, изменщица.
Да свет Ивановна, обманщица,
Да изменила свою сторону.
Изменила свою сторону
Да обманула отца с матерью
Да всех любимых подруженек.
Всех любимых подруженек,
Да не хотела ты замуж идти,
Не хотела ты замуж идти,
Да ты хотела в монастырь уйти,
Ты хотела в монастырь уйти.
Да всех подружек с собой забрать.
…
А теперь ты за столом сидишь
Да за столом сидишь – жениха глядишь.
….
Да он хорошенек, пригоженек,
Он хорошенек, пригоженек,
Да на лицо он румянешек.»
В общем, классика в деле.
Невеста кручинится, а подружки завидуют её замужеству, да тому, что жениха пригожего и румяного отхватила. Даже, в фольклоре отразилось без стеснения.
Эта напускная грусть и слёзы были также пережитком старины глубокой и древних языческих традиций. Уходя из отчего дома, девушка должна была всем своим видом показывать, что она не хочет этого, что родительский дом для нее райские кущи, из которых буквально насильно вырывают.
В этом и элемент благодарности к родителям, и демонстрация обществу, что семья у них крепкая и дружная, живут в мире и согласии, нелегко расставаться. Но главное – нужно было, чтобы духи домовые не подумали, что ей плохо жилось, что неблагодарна она им. Вот и плачет. Духам отрадно, продолжат родителей и их хозяйство беречь.
А духи новой семьи, куда она въезжает, тоже оценят какая трепетная и благодарная к ним приехала новая хозяйка. Поддерживать станут. Разумеется, постепенно стали забываться в народе истинные мотивы этой грусти. На место языческому ритуалу пришли суеверия. Добрые старушки-всезнайки пугали девушку тем, что невеста, которая не плачет во время свадьбы, потом всю жизнь слёзы льёт горькие. Как показывала потом практика, не помогало. Слезы лить приходилось даже тем, кто, вроде бы, их все выплакал в день свадьбы, а иные жили счастливо и без искусственных рыданий.
Древнее установление о девичьей грусти всё более становилось непонятной народной традицией, но о том, что невесте лучше «лимон съесть», чтоб слишком радостной не быть помнят в некоторых семьях и поныне.