Статьи в журнале, видимо, пробудили в пользователях интерес, и на том самом сайте продолжили публиковаться обновления. Думаю, это уже не Рё: в новых публикациях больше спекулировали и строили догадки, поэтому у меня отлегло от сердца.

На следующий день после громких событий я навестила Рё в больнице.

– Как ты?

Он удостоил меня быстрым взглядом. Голова скрывалась под толстыми бинтами. Вид у него и без того был нездоровый, в глазах полопались сосуды. Я принесла с собой корзинку с цветами, которую поставила на тумбочку. Составила букет из нежных белых и голубых цветов.

– Прости за все, – изможденно пробурчал Рё. – Я от тебя отстану. И интервью давать не буду.

Мне показалось, он хочет сказать что-то еще, и терпеливо ждала. Но он только вздохнул и устало перевернулся на другой бок.

– Спать хочу.

– Рё…

– Прости, не хочу разговаривать.

– Но…

– Пожалуйста, уходи.

Мне осталось только кивнуть.

– Почему всегда все так? – пробормотал он тоном растерянного ребенка, и одновременно в палату вошел его отец. Он явно не ожидал меня здесь увидеть, а заметив цветы на тумбочке, низко склонил голову.

– Прошу прощения за сына.

Похоже, он знал, что произошло. Я молча ответила на поклон и покинула палату.

Пока брела по унылым белым коридорам, размышляла о том, как исцелить мои невидимые, невесть где кровоточащие раны. В какие-то дни они не болели, в другие – ныли так, что хотелось сесть на корточки и сжаться в комок. Под властью боли переставали получаться даже те дела, что раньше без труда мне давались.

Одно утешение: нас, таких людей, довольно много. Они молчат и не показывают слабины, но их тела полощет среди дождя, на ветру, жарит на солнце, однако они бодрятся и живут, убеждая себя, что пока справляются. Подобные мне затаились здесь и там.

Из окна больницы я рассеянно посмотрела в небо. Среди синевы летел куда-то одинокий, как будто игрушечный самолетик. На самом деле он прорезал пространство с чудовищной скоростью, но отсюда казалось, будто завис на месте.

Те статьи оказали на нашу жизнь самое непосредственное влияние. Кто-то вычислил, где мы живем, и возле дома стали появляться издевательские листовки. Другие жильцы пожаловались, управляющая компания попросила нас сменить место жительства, и мы с Фуми решили уехать.

Примерно так же пришлось закрыть и Calico.

«На насильников надо GPS-трекеры вешать, как за границей!» «В нашей стране таким чудовищам разрешают притворяться хозяевами симпатичных кафешек. Япония идет ко дну». «Как так вышло, что преступник живет себе припеваючи? На что вообще идут налоги обычных граждан?»

Страница Calico на гастрономических агрегаторах утонула в комментариях о давнем деле. Кто-то робко возражал, что человек уже отбыл свое наказание и несправедливо клевать его и дальше. Под такими обзорами разворачивались настоящие дебаты.

Из-за статей в журнале о нас узнало столько людей, что пятнадцати лет как не бывало. На Фуми опять вылился целый чан ругани и грязи. Меня, несчастную жертву, жалели – и пытались обо мне побольше разнюхать.

Среди всех этих дискуссий только один короткий комментарий отличался от всех прочих: «Никто, кроме них двоих, не знает, кто виноват и что там было на самом деле».

Мне почему-то вспомнилась Тани. Она в тот вечер смотрела на звезды, и никнейм таинственного пользователя был Полярная Звезда. Висящий над самым Северным полюсом путеводный луч всех скитальцев. Мне она казалась просто тусклой звездочкой, но кто знает, что искала в черном небосклоне сама Тани?

Скорее всего, никакого отношения к ней тот пользователь не имел. Мне просто хотелось верить, что да, потому что Фуми так было бы легче. Я, слабая и капризная, хотела, чтобы Тани его простила и помогла ему.

Слабость, которая в тот день сбила с толку Тани, свойственна и мне, и Фуми, и всем, кто оставил комментарии на той странице, – каждый, кто оголтело тыкал пальцами в преступника, чего-то боялся и мечтал о прощении. Пусть даже неясно, кто и за что должен их прощать.

Эти мысли понемногу, полегоньку меняли меня.

Вчера мы вызвали службу и сняли вывеску Calico. Может быть, потом мы снова откроем кофейню.

Но, пока не придумали, чем дальше заняться, решили отвезти все оборудование на склад. Мы с Фуми прибирались в опустевшем зале, как вдруг в дверь постучались.

– Господин Минами, спасибо за ваше усердие.

Это пришел Агата, владелец здания. Он сильно исхудал с тех пор, как я видела его в антикварном магазине, но мягкий жакет и галстук-боло остались прежними.

– Вам можно выходить? – спросил Фуми.

– Можно, – улыбнулся старик, переступая порог. – Рекомендовали отдыхать и беречься, но сильно дольше мне уже все равно не протянуть.

Он сложил руки за спиной и огляделся в опустевшем пространстве.

– Скорее всего, в следующем году дом снесут.

– Да?

– Сыновья хотят его либо полностью перестроить после моей смерти, либо продать участок. Ну, здание уже старое, так что и правильно. Поэтому мне так захотелось открыть антикварную лавку, да и помещения я сдавал только тем, кто мне приглянулся. – Агата, прищурившись, улыбнулся Фуми.

Знал ли он о прошлом арендатора? Не знал? Знал, но делал вид, что нет? Или вообще о таких мелочах не задумывался? Он жил в несколько раз дольше нас, и я зря тщилась что-то прочитать в его мудрых глазах.

– Куда отправитесь?

– Пока не решили, но Сараса считает, что неплохо бы в какие-нибудь теплые края.

– Собираетесь пожениться?

– Нет. Но будем вместе, – ответил Фуми.

– Здорово! – улыбнулся Агата и посмотрел уже на меня. – Да вы же та самая барышня, которой я подарил винный бокал!

– Да. Спасибо вам большое, – поклонилась я. – С тех пор стала выпивать виски.

Агата радостно кивнул:

– Ну, счастья вам.

Мы улыбнулись ему в ответ.

Поначалу Фуми не решался жить со мной. Не хотел, чтобы меня еще больше осуждали за то, что я вообще имею с ним дело. В глазах всего света я осталась несчастной жертвой, неспособной вырваться из-под чар похитителя-педофила. И так будет всю жизнь.

Но я на их мнение плевать хотела.

В тот вечер я выслушала признание Фуми до последнего слова, дрожа, взяла его тонкие руки в свои и стиснула так же крепко, как пятнадцать лет назад.

Плакала в голос, как потерянный ребенок, который наконец-то вернулся домой.

Я не влюблена в Фуми. Не хочу его поцеловать. Не хочу с ним близости.

Но только с ним я разделила бы жизнь, а не с теми, с кем меня связывали узы плоти.

По щекам катились слезы, они смочили нас, как дождь, который шел в тот самый день, и стало так легко.

Для наших с ним чувств нет ясного и понятного имени.

Наоборот: между нами целая гора препятствий, которые воспрещают нам быть вместе.

Может быть, мы просто сумасшедшие.

Но пусть судит кто-нибудь другой, потому что нас там больше нет.