Даже не помню, как я впервые заметил, что со мной что-то не так.

Отец – глава собственной фирмы; мать, помешанная на образовании и социальном благополучии; брат, который умел найти разумный баланс между учебой и весельем. Летом и зимой мы выбирались всей семьей путешествовать. Чуть построже, чем все, но в целом наша семья казалась мне совершенно обычной. До тех пор, пока не начал замечать, как бракованный вагон понемногу, беззвучно съезжает с проложенных рельсов.

В средней школе у друзей тела начали обретать все разнообразие взрослых форм. Постепенно садились голоса. Пробивались бородки. Крепли плечи, на скелетах нарастали мышцы. Со мной этого не происходило, но среди ребят хватало других, которые сохраняли мальчишеские черты, и я пока списывал все на индивидуальные особенности.

Как раз ушла в мир иной бабушка, старомодный дом в классическом японском стиле снесли и перестроили на новый лад. Не стало тенистых галерей, вместо них пол вымостили по маминому вкусу бежевой терракотой, теперь всюду было светло, хорошо циркулировал воздух. Мне старый дом нравился больше.

Вслух я этого не сказал: после смерти бабушки с маминых плеч как будто свалился тяжелый груз, и она наконец выпрямилась в полный рост. Бабушка не казалась мне такой уж суровой свекровью. Но мама сама над собой возвела незыблемый идеал невестки, жены и матери и старалась безупречно играть свою роль, хотя и ценой больших усилий. Я понимаю ее чувства. Понимаю, как ей хотелось соответствовать всем, даже самым смутным ожиданиям окружающих. Отец с братом часто говорили, что мы с ней похожи.

Родить двух сыновей, продолжить род, заботиться о бабушке с дедушкой – она прилежно оправдывала все надежды. На их похороны она надевала траур и скорбела, но так, будто поднимает безупречный в своей незапятнанности флаг: она справилась со своим долгом и в награду получила светлый сад, в котором не замедлила посадить ясень. Мать очень радовалась, что он вырастет и станет символом дома. К сожалению, деревце, на которое она возложила большие надежды, так и не выросло, и чахлые веточки трепетали от любого ветерка.

– Саженец бракованный!

Она вызвала службу, и ясень выкорчевали. Он обманул ее ожидания – не справился с такой простой задачей: просто вырасти. Никчемный. Выкорчеванное с корнями дерево бросили в кузов грузовика, как мусор, и увезли. Мама покосилась, как я провожаю его взглядом, и тут же высадила на его месте новый.

Второй сразу принялся в рост, и мама радовалась, что этот правильный. Поначалу он был маленький, но скоро он вымахает, и его станет видно из моих окон. Я буду глядеть на него с утра до вечера. И на миг меня прошиб холодный пот.

В старшей школе у меня наконец прорезались жиденькие волосы на теле, и я вздохнул с облегчением. Даже голос, кажется, стал чуть пониже. Но на этом изменения остановились. К двенадцатому классу оправданий не осталось: я по-прежнему больше походил на существо среднего пола. В школе меня не задирали, но я видел себя без одежды и знал: у меня неправильное тело.

Меня постоянно мучил вопрос, куда увезли то выкорчеванное деревце. Что с ним сталось? Тревога нарастала. Я тот ясень. Бракованный. Когда мама заметит, она и меня выкорчует?

Что же со мной происходило? Я перерыл все книги в библиотеке, облазил интернет и нашел болезнь с похожими симптомами. Не развиваются вторичные половые признаки. Голос не ломается, растительность на теле жидкая. Тощее телосложение, высокий рост, длинные конечности, половые органы с возрастом не развиваются. Я не был уверен. Некоторые симптомы проявлялись индивидуально, части характерных признаков мне недоставало. Может быть, я ошибся.

Надежда. Тревога, надежда, тревога. Я метался меж двух огней, и, если случайно замечал свое тело, когда переодевался или мылся, на меня неподъемным грузом валились унижение и стыд. Как фундамент во время землетрясения уходит в грунт, так и я медленно погружался куда-то в пучину.

Во время поездок с семьей и на физкультуре, когда приходилось переодеваться и обнажаться перед посторонними, я с трудом перебарывал волнение. Не решался просить совета и маялся, то приезжая в поликлинику, то сбегая оттуда. У меня точно эта болезнь? А может, другая? Обследование развеяло бы все сомнения. Но для этого придется раздеваться. Меня захлестывал стыд – нет, скорее страх. Я так и не знал наверняка, а в сердце, заспиртованном в тревоге, то и дело всплывали пузыри маминых слов: «Саженец бракованный».

Выкорчеванный ясень. Раз за разом на поверхность затхлого аквариума всплывали и с громким бульканьем, разливая гнилостный запах, лопались одни и те же слова, и мне приходилось бороться с тошнотой.

Мама больше не заботилась о бабушке, потому еще больше сил отдала дому и всю себя посвятила воспитанию сыновей. У нас всегда царил безупречный порядок, одежда приятно пахла, на обед подавалась только домашняя еда с тщательно подсчитанным балансом микроэлементов и калорий.

С другой стороны, маме недоставало гибкости. Она умела настойчиво добиваться, чтобы все шло в точном соответствии с намеченным планом, но любые неожиданности выбивали ее из колеи. Я часто видел, как она впадает в легкую панику от сущих мелочей, а потом унывает из-за собственной реакции. Что же с ней стало бы, если бы я поделился своими переживаниями? А как бы отреагировал отец? А брат? Как будет смотреть на меня семья?

Из окна я видел разросшийся ясень. Он пришел в наш дом вместо того, чахлого, и теперь заглядывал в мою комнату. Его окрепшие ветви, будто в насмешку, скрипели на ветру: «Бр-р-рак, бр-р-рак». Я купил в аптеке беруши и спал только в них.

В старшей школе я тоже отдалялся от сверстников. Приятели заводили девушек, постепенно набирались опыта. Мне от их разговоров хотелось беспомощно кричать. Меня обуревал ужас, что я один изгнан из мужского круга. Трепетал от мыслей: что будет дальше?

Не в силах сосредоточиться на экзаменах, я не поступил в тот университет, в который хотел. Отец не скрывал разочарования, мать горевала, как будто наступил конец света, плакала, что больше не сможет смотреть в глаза подружкам.

– Девчонку, что ли, завел и забылся? – в шутку спросил брат. О, если бы!

Увидев, что я молчу, мать налетела на меня с вопросами: Правда? Одноклассница? Как зовут? Каждое «нет» вгрызалось мне в сердце. Сверстниц, этих девушек на пороге взросления, я боялся как огня.

Как у них округлилась грудь, как они подкрашивали губы, как они стали кокетливо наклонять головки. Я один отворачивался от всего, что притягивало взгляды остальных моих приятелей. С каждым днем одноклассницы все больше становились женщинами, и все глубже в мое тело врезался комплекс неполноценности.

У меня оставался запасной вариант вуза, и я поступил туда, уехал из родного города и поселился один, отдельно от семьи. Вдали от дома, в котором бракованных не терпели, стало полегче, но сама бракованность никуда не делась.

Студенты в основном уже жили парами, а друзья на малой родине женились и обзаводились детьми. Любовь, свадьба, дети. Я со скрежетом съезжал с рельсов, по которым без проблем катится столько людей. Нет, уже съехал – и мне на них больше не встать. Что станется с бракованным вагоном?

Потеряв цель перед глазами, я стал все чаще задерживать взгляд на юных девочках. Девочках, которым еще чужд женственный аромат. Умилялся каждому проносящемуся мимо созданию с прыгающими хвостиками. Никаких лишних мыслей: но только умиляясь далеким от чувственных страстей малышкам, я спасался от страха.

Каждый день я ходил на детскую площадку неподалеку от дома. После уроков там постоянно резвилась ребятня. С отстоящей в стороне лавочки я упоенно наблюдал за девочками, окруженными ореолами света вокруг черных волос.

Мысли приняли какой-то странный оборот: я решил считать, что мне нравятся маленькие девочки, а вовсе не пугают взрослые женщины. Меня не сталкивало с рельсов – я сам с них скатился.

Я всеми силами пытался себя обмануть, но, как ни иронично, только сильнее запутался. В те дни я, на вид самый обыкновенный студент, точно болтался в бурных волнах безумия.

Я так пристально смотрел на детей, что, когда девочки уходили, на меня нападала вялость. Чувствовал себя изношенной тряпкой, но потом одна из них возвращалась.

Волосы светлее, чем у остальных, белая кожа. Издалека она казалась заморской куколкой. Только что она резво носилась с подругами по площадке и с веселым щебетом ушла вместе с остальными. Но потом изможденно плелась обратно, садилась на лавочку напротив моей и принималась за чтение.

То же самое было и вчера, и позавчера. Даже пальцы, переворачивающие страницы, казались изможденными. На лавках по эту и по ту сторону площадки точно вывесили два куска ветоши, что бессмысленно полоскались на ветру, пока проходит время.

В тот день мы, как обычно, заняли свои места на двух противоположных берегах. Пошел дождь, но у меня был с собой зонт. А у нее? Девочка сидела не шелохнувшись и упрямо не закрывала намокающую книгу. Так я понял, что ей некуда идти.

Я встал и подошел к противоположной лавке.

Впервые разглядев девочку вблизи, я обнаружил, что на щеках ее не играет здоровый детский румянец, она исхудала и заметно позеленела. Лишилась невинной прелести. Личико решительное, но глаза бесцветные, будто кукольные. Как палка, готовая сломаться, – я живо вспомнил тот чахлый ясень. Мы оба с ней – бракованные ясени.

– Пойдешь ко мне?

Я не мог оставить мокнуть под дождем девочку, которая казалась осколком меня самого.

Видимо, в тот миг я уже принял неосознанное решение.

Я до смерти устал ненавидеть незрелое тело, дрожать, переживать, бояться будущего. Но мне не хватало смелости открыться самому, и я придумал, как перерубить этот узел. Рано или поздно полиция поймает похитителя. Взрослые окружат меня и выволокут мою тайну из тени на свет – и страдания наконец прекратятся.

Начался обратный отсчет до моего скорого спасения, но ожидание оказалось куда менее страшным, чем я его себе представлял. На деле изношенная тряпка оказалась королевой, носящей имя роскошного заморского ситца, и она знала многое такое, о чем я даже не подозревал. Какие-то совершенно безумные штуки, и я сам не верил, какое они мне даруют успокоение.

Сараса оказалась свободной до бесстыжести.

Она жила в незнакомом мне блистательном мире.

В ней я неожиданно обрел надежду. И хотел полюбить эту невероятно свободолюбивую девочку – как женщину, а не костыль для моей бракованной плоти.

Увы, все оказалось зря. Какое бы утешение мне ни приносила ее наглость, как ни восхищался я ее свободой, во мне не вырастало никаких плотских желаний. Не только к Сарасе – я не испытывал страсти к женщинам. Ее неизменно заглушала ненависть к телу, стыд и страх. Никакие доводы не помогали убедить себя, что этакое диво даровано свыше, что я должен гордиться своей уникальностью. Не нужны мне такие подарки. Я бы довольствовался самой серой обыденностью. И тогда я осознал, что это никак не преодолеть.

Робкую надежду раздавило черное отчаяние.

Однако Сараса все равно осталась для меня самым дорогим человечком, воплощением свободы. Все то, что заставило бы мать покрыться гусиной кожей, – мороженое на ужин, безделье по выходным, пицца прямо в постели, – все, все это олицетворяло для меня сияющую свободу. Иной, может, только посмеялся бы над моей мелочностью.

Что бы ни предлагала Сараса, я не сопротивлялся. Но, в отличие от матери, которая стреножила меня поднятым стягом идеалов, предложения девочки искрились дикостью, она сбрасывала с меня невыносимый груз несоответствия недостижимому. Я не сопротивлялся незнакомому ощущению легкости – когда можно идти, просто болтая незанятыми руками.

Тот день не стал исключением: Сараса умоляла посмотреть на панд, и мы отправились в зоопарк. Хотя я точно знал, чем обернется эта прогулка…

Я сразу заметил, с каким изумлением поглядывали взрослые на резвящуюся Сарасу. Они перешептывались, звонили. Доложили полиции. Может, стоило бросить девочку и бежать? Но ее крохотная ручка была моим единственным спасением – хотя сейчас и грозила отобрать мою жизнь. Я превратился в сплошной комок противоречий.

Прибежали полицейские.

Я чуть не падал в обморок от страха – и изо всех сил цеплялся за ручку Сарасы. В ответ она стиснула мою ладонь с той же силой.

В тот миг мы пытались удержать саму основу нашей жизни.

После ареста меня осмотрели. В миг, когда подтвердился диагноз, который я успел сам себе поставить, во мне схлестнулись облегчение и отчаяние, закапали крупные слезы. В свете медицинского отчета меня отправили в исправительную лечебницу, но при моем сбое главное – начать терапию до пубертата, а к двадцати годам она почти не принесла плодов.

Я по-прежнему комплексовал из-за неправильного тела, но меня больше не мучила тревога неопределенности, я больше не страдал оттого, что не могу никому открыться. После гормонального курса прошла хроническая апатия, от которой я страдал с подросткового возраста, а о большем я не просил. В обмен на остаток жизни я обрел душевный покой.

Больше не надо было скрываться или бояться, и я бездумно кивал на все вопросы следователей. Да, да, все так и было. Я будто со стороны наблюдал, как меня обвиняют в действиях развратного характера по отношению к малолетней.

На сердце воцарился штиль, будто я очутился в сердце тайфуна. Эдакое странное философское отношение ко всему. Но постепенно буря смещалась.

Разумеется, семье сообщили диагноз. Отец с братом приехали меня навестить, но не мать: после новостей о преступлении и болезни сына она угодила в больницу.

Отец упрекнул меня за молчание.

Брат не поднимал головы и постоянно тер глаза.

Больше никто не считал, будто я качусь по рельсам. Ничего от меня не ждали. Как только пришло облегчение, я постепенно начал просыпаться от кошмара – и увидел реальность.

Ведь были же нормальные, не такие резонансные способы, но я выбрал самый безумный. Втянул в свои проблемы всю семью. Отца, управляющего собственной фирмой, наследующего дело брата и хрупкую нервную маму. Раз за разом я только просил у отца с братом прощения.

После лечебницы меня должны были назначить на работы в исправительном учреждении, но семья просила вернуться, и я подчинился. В саду родного дома, который не видел несколько нет, я обнаружил на том месте, где прежде рос второй ясень, крохотную кубическую пристройку. Разросшееся дерево выкорчевали, а на его место посадили меня. Третий ясень опять попался бракованный.

Отец признался, что они переживали из-за соседских глаз, но я же все-таки тоже член семьи, поэтому они не могли упрятать меня подальше. Я низко и благодарно поклонился и, насколько это было возможно, снаружи не показывался. Окна в пристройке смотрели на главный дом, в остальном же стены огораживали взор как изнутри, так и снаружи.

Я не раздумывал о том, милосердно ли поступила семья. Кто посмеет их винить? Мать не смотрела мне в глаза. Не потому, что противно: просто не знала, как ей держаться с сыном, и боялась. Но, как и в детстве, всегда готовила мне сбалансированную и вкусную пищу.

Я с благодарностью проводил эти мирные дни, но со временем почувствовал, будто с кончиков пальцев начинает распространяться некроз. Я гнил в одиноком заточении, неспособный породить ничего нового. Душа превращалась в подобие моего тела. Мне ни с кем не сродниться, не продолжить род. Я устроил настоящий переполох, ранил стольких близких, а в итоге вернулся к тому же, с чего начал. Осознав свое положение, я почувствовал в груди смех, замешенный на слезах.

Часто вспоминал Сарасу. В интернете нашлась целая куча статей о том случае. Почему-то ее лицо мелькало в Сети чаще, хотя она была в происшествии жертвой. Наверное, все дело в том, что ее и так уже показали по телевизору, пока искали. Когда же я нашел видео ареста и увидел, как Сараса плачет и зовет меня, в глазах потемнело.

«Фуми-и-и! Фуми-и-и!» Только из ролика на крохотном экране я узнал, как же тогда все было. Сараса верила в меня до самого конца. Когда меня уводили, подхватив под обе руки, я оборачивался, но не разглядел девочку в толпе, а офицер отвесил мне подзатыльник, чтобы я не сопротивлялся, и дальше я смотрел только под ноги.

В особо грустные дни мне всегда снилась Сараса. Как мы валяемся выходные напролет и лопаем пиццу. Сараса запивает ее колой, а потом отрыгивает газ. Никогда прежде я не знал такой свободной жизни, где немыслимы никакие запреты. Будь моя воля – остался бы жить во сне.

Увы, каждый день я просыпался.

Я скучал по Сарасе – и не мог с ней встретиться.

Жертву похитителя теперь вся страна знала в лицо и по имени. Я и так испортил ей жизнь, и даже представить страшно, как ей теперь несладко приходится. А что, если она посмотрит на меня с ненавистью? Боюсь, в тот же миг оборвется мое дыхание. Было бы, впрочем, о чем плакать.

В памяти навсегда запечатлелась и благодаря интернету обретала все более четкие формы маленькая Сараса.

Как она поживает? Смею надеяться, найдет свое счастье… и проживет за нас обоих замечательную жизнь.

Спустя несколько лет с матерью случилась беда, она больше не шевелила правой рукой. Поселилась с семьей брата, но меня невестка в своем доме видеть не хотела: у них подрастала моя маленькая племянница.

Семья выделила средства, которые причитались бы мне по праву наследования, и я уехал из родного города. На прощание мне сказали, чтобы звонил, если возникнут какие-то трудности. Я прочитал это напутствие так: без дела не звонить.

Первый год я снимал квартиру в соседней префектуре. Столько времени провел взаперти, что поначалу чувствовал себя на улице среди бела дня не в своей тарелке, но за пределами родины никто меня не знал и особого внимания не обращал. Как-то раз я купил арбуз в супермаркете и брел под ясным летним небом, как вдруг в голове пронеслась мысль: и это свобода?

Какая разница, что есть я здесь, что меня нет.

Никто не обратит внимания, уеду я или останусь.

Пусть я «тот самый Фуми Саэки», никто даже не смотрит в мою сторону. Однако я не смею кричать. В миг, когда я издам лишний звук, меня вспомнят и поставят на место.

Вот куда меня привело выстраданное преступление, на которое я поставил всю свою жизнь. Теперь я расплачиваюсь за глупость, через которую пытался освободиться от страданий. И наказание продлится до самой смерти.

Какой же я был дурак.

Значит, отныне и впредь я обречен на одиночество?

Прохожие сердито обходили парня, который рыдал прямо посреди дороги, поглядывали с неприязнью.

Дома я как одержимый бросился к компьютеру и пробил в поисковике собственное имя. Я мечтал, чтобы кто-нибудь придал мне хоть какой-то смысл. Признал, что я есть. Пусть ругаются, гонят, но только признают.

Однако поиск вел только на старые статьи. Как за последнюю соломинку я ухватился за сайт, посвященный нашумевшим преступлениям. Тот самый, где раскрыли мое настоящее имя, адрес, семейную историю, где отрыли даже выпускной альбом. Когда я впервые на него наткнулся, пришел в ужас и с тех пор больше не открывал. Но теперь я надеялся, что хоть там меня еще помнят, и нажал на ссылку.

Там по-прежнему висела целая гора наших с Сарасой персональных данных. Однако интерес к делу угас, и за все это время появилось только два обновления: о моем освобождении и…

«Насколько известно, вскоре после происшествия жертва похищения из дома тети отправилась в приют в город К., после школы устроилась в том же городе на работу и сейчас живет обыкновенной жизнью».

Сперва я замер в прострации, а затем с безумной одержимостью принялся читать про названный в статье город. Статью обновили два года назад. Кто знает, там ли она до сих пор. Если автор заметки вообще не ошибся.

Неважно. Сараса была моей последней надеждой.

Пусть и не настоящая – а искаженный призрак прошлого.

Я нашел в городе К. квартиру, похожую на ту, в которой жил студентом, и в следующем же месяце переехал. Искал работу, но имя Фуми Саэки, подобно колодке, мешалось под ногами. Меня не замечали на улицах, но после первого же запроса в поисковик все заканчивалось.

Глядя на гору уведомлений об отказе в должности, я усмехнулся иронии, а руки опустились. Фуми Саэки забыт как член общества и остался только памятью о прошлом происшествии.

Я взял псевдоним Фуми Минами и вложил родительские деньги в кофейню. Пока коротал бесконечные дни в родном доме, у меня появилось много хобби. Одно из них – кофе. Я пробовал разные поджарки и рецепты, а все результаты записывал в тетрадь. Иногда от скуки вырывал листы и начинал сначала – времени все равно хватало с избытком.

Свое заведение я назвал Calico, что в переводе значит «ситец». Роскошная заморская ткань. Не знаю, здесь ли, в этом ли городе Сараса. Мне нестерпимо хотелось увидеться, но одновременно я так же нестерпимо боялся новой встречи.

От противоречивых мыслей душа приходила в смятение. Я толком не спал и обратился к психологу. Там познакомился с Тани. Ей недоставало части себя, и мы были похожи. Я не смог отвергнуть ее чувства. Не из жалости и не по доброте душевной – просто сам изголодался по любви.

Я хотел, чтобы мое имя называли с нежностью.

Говорили со мной о ничего не значащих глупостях вроде погоды.

Благодарность, которую я испытывал к Тани, наполняла меня презрением к себе.

На четвертый год молчаливого кофеварения настал вожделенный миг, которого я так боялся.

В тот вечер в дверях Calico передо мной опять явилась Сараса.