По вечерам на смену выходят бодрые студенты. Целый день занятий их не выматывает: держатся они весело. Я передаю им эстафетную палочку и ухожу из зала, прощаюсь с поварами на кухне и иду в раздевалку.

– Канай, у вас, случайно, не получится выйти на обеденный пик в воскресенье? – спрашивает старший менеджер, и я отказываюсь: говорю, мне было бы крайне неудобно. Он знает, что я никогда не соглашаюсь поменять график, но каждый раз не оставляет надежд. Во всех сетевых семейных ресторанчиках график смен – это больное место старших менеджеров. Наш так расстроился, что я его даже немного пожалела.

В раздевалке было не протолкнуться от других женщин, которые заканчивали смену со мной в одно время. Мы работали в разных заведениях, но в одном торговом центре, поэтому многих я помнила в лицо. Они как раз обсуждали, не заглянуть ли в новый чайный магазинчик. Я молча переодевалась.

– Канай, ты с нами? – спросила Хирамицу. Это моя коллега, только я работаю в зале, а она – на кухне.

– Простите. Сегодня не могу.

– Да? Значит, в другой раз!

Коллегам я тоже навстречу не шла, никогда, как и шефу. Но она все равно каждый раз спрашивала. О госпоже Хирамицу вообще все отзывались как об очень чуткой и заботливой. Меня, если честно, ее забота утомляла.

С самого утра накрапывал дождик, и я пошла к станции под зонтом. Кожа липла от влажного воздуха. Заканчивался июнь. После поезда я заглянула в супермаркет.

Помидоры продавали за смешные 400 иен[13] пачка. Я даже задумалась, не приготовить ли в кои-то веки минестроне из настоящих томатов, а не консервированных. Но Рё не любит помидоры, так что я отказалась от затеи. А мой прошлый партнер, помнится, вообще ничего кислого не ел, и из меню приходилось исключить не только помидоры, а целый список ингредиентов.

Я подняла глаза на затянутое серой пеленой небо и задумалась, что бы сегодня приготовить.

Выпустившись из школы, я покинула приют и устроилась в компанию, которая занималась бытовой техникой. Итого я провела в сиротском учреждении девять лет, по-своему непростые, хотя там меня поджидали совершенно другие подводные камни, нежели у тети. У каждого из ребят, с разбросом возрастов от шести до восемнадцати лет, была своя беда, и если обычно они держали себя в узде, то при малейшем конфликте наш коллектив напоминал горючую смесь. Там хватало отчаянных голов вроде меня, которые тоже могли заехать кузену бутылкой по голове. За спиной у взрослых и издевательств хватало, так что я, стараясь не стать очередной жертвой, держалась тише воды ниже травы.

Когда передо мной наконец распахнулись двери внешнего мира, я вздохнула с облегчением, но зарплаты – ста тридцати тысяч иен чистыми – едва хватало на жизнь, и я боялась, что первая же болезнь станет концом моего пути. Пока я раздумывала, не взять ли дополнительную подработку на вечера и выходные, мужчина, с которым я тогда встречалась, предложил съехаться.

Он был старше. Мы познакомились на подработке, когда я еще училась в старших классах.

Если честно, разделить коммунальные услуги на двоих было бы огромным подспорьем, но тут же возник вопрос: а достаточно ли я люблю этого человека, чтобы разделить с ним быт?

Он неправильно понял паузу и решительно произнес: «Не волнуйся, Сараса! Я тебя в обиду не дам».

Он знал, что я та самая «малышка Сараса Канай», жертва похищения, которое поставило на уши всю Японию. Этим отчасти объяснялась его чрезмерная предупредительность.

Мы прожили вместе где-то четыре года, но потом расстались, и я начала встречаться с Рё. Когда мы съехались, я ушла из компании. Он работал у нашего торгового партнера, и я не хотела, чтобы ему про меня сболтнули лишнего.

Но даже если я держала рот на замке, все равно была заперта в клетке собственного имени. На шее висела колодка интернет-публикаций. В школе, на подработке, даже на работе меня непременно рано или поздно узнавали как «ту самую похищенную малышку».

Слова Такахиро – «Ну что, похититель славно повеселился, а?» – отражали истинное лицо всего света. Я поразилась, когда узнала, каким холодом люди окатывают жертв. Меня под видом сочувствия и добрых намерений с ног до головы проштамповали клеймом «бедной обиженной девочки», и каждый считал себя праведником.

Да, мне в самом деле пришлось несладко. Но обидел меня вовсе не Фуми. Настоящего виновника, Такахиро, так и не наказали. Он отучился в университете, устроился на работу и, я думаю, слывет настоящим праведником. Я же не поздравляю тетю даже с Новым годом. Она для меня чужой человек, с которым, так уж получилось, я соединена узами родства.

До окружающих я хотела донести совсем другую мысль: Фуми ничем не провинился. Фуми – хороший человек. Однако меня так жалели, что впору жаловаться. Ощущение, как будто раз за разом заставляют играть в одну и ту же игру, хотя я еще после первой партии признала поражение. Стратегия в такой ситуации оставалась одна: никак не реагировать. С тихой улыбкой принимать жалость и сердобольную заботу. Со временем меня стали считать мягкой и покладистой.

Дома я сложила продукты в холодильник и прилегла на диван отдохнуть. Свет не включала. Закрыла глаза, прислушиваясь к дождю в сумрачной комнате, и привела в порядок душу, растрепавшуюся на работе. Ноги отдыхали без обуви, и я чувствовала, как по жилам течет кровь.

Просторная гостиная, кухня, спальня. Мы жили в старенькой, но недавно капитально отремонтированной панельке. Мне она нравилась. Мы с Рё оба не особо старались украшать наше жилье, и кому-то квартира могла показаться скучноватой, но пустота придавала ей особую звенящую тишину.

Прямо как дома у Фуми.

В нем самом тоже не было ничего лишнего. Весь правильный, как живая иллюстрация учебника, он каждый день прилежно исполнял всю необходимую рутину. Думаю, я тогда здорово выбила его из колеи. Научила поливать яичницу кетчупом и предаваться разлагающей праздности. Как я только посмела! Усилием воли я заставила себя отбросить воспоминания.

После короткой передышки взялась за ужин. Еще чуть-чуть – и баклажан испортится, так что я обжарила его в сахаре и соевом соусе. Поставила охлаждаться, потому что и без горячей еды жарко. Потом надо будет имбиря добавить. Как основное блюдо подам курицу тэрияки на подушке из отварной капусты. Настрогаю салатик из морковки и перца под кунжутным маслом, сварю мисо-суп с листьями комацуны.

Рё приехал из села в префектуре Яманаси. Родные дважды в месяц присылают ему овощи и зелень, и в несезон, когда цены в магазинах взлетают, продукты приходятся очень кстати. Бабушка всегда прикладывает к посылке хотя бы пару строчек. Спрашивает, как у внука дела, предостерегает, чтобы не простужался…

Раздался звонок, и я вышла коридор:

– Иду!

Убедилась в глазок, что за дверью стоит Рё, открыла дверь, и мы поприветствовали друг друга в один голос.

– Уф, я весь мокрый. Не столько дождь, сколько жара.

– Да, душно.

– Схожу ополоснусь.

Я вернулась на кухню, он прошел в спальню, и вскоре Рё проплыл по краю моего поля зрения в одной майке и трусах. Пока журчала вода, я быстренько накрыла ужин.

– Смотрю, у нас опять зеленое меню! – засмеялся он, присаживаясь за стол.

Голову сушить не стал. Я устроилась напротив, и мы пожелали друг другу приятного аппетита, а затем Рё налетел на блестящую от глазури курочку и капусту.

– М, пальчики оближешь! – улыбнулся он.

Мне нравится, с каким аппетитом он умеет есть.

Если честно, я не считаю, что из меня такой уж блестящий кулинар. Я рано вылетела из-под родительской опеки, потом долго жила в приюте, поэтому готовить училась в основном по книгам. Вроде на вид прилично, но в моей стряпне не чувствовалось домашнего уюта. Главным украшением блюда были свежие овощи с родительских грядок.

– Поначалу я так удивлялась, что ваша зелень совсем не такая, как в магазине.

– А то! Никакой химии! – выпятил грудь Рё, но вдруг нахмурился: – Правда, не знаю, сколько еще продлится эта благодать.

– Что такое?

– Бабушка себя неважно чувствует.

– Да?

– Все-таки возраст уже. Понятное дело, она с годами здоровее не становится. Но в последнее время почти перестала работать в огороде. Отец звонил, велел навестить ее в ближайшее время.

– Тогда поезжай в воскресенье.

– Ага. Только не знаю…

Обычно он не колебался, и я удивилась. В конце концов, до его родного дома было всего два часа на поезде – значит, можно при желании уложиться в один день. А самое главное, я ведь знала, что он бабушкин внук.

Родители развелись, когда Рё был маленький, и фактически его растила бабушка. Все знают: люди старшего поколения балуют мальчиков, и я не сомневалась, что с него, единственного внука, вовсе пылинки сдували. Скажем, он как нечто само собой разумеющееся каждый раз ждал, чтобы я сама открыла дверь, хотя у него был свой ключ.

– Завал на работе?

– Нет. Просто мне велено привезти тебя.

– Меня?

– Отец велел. Говорит, раз мы уже два года вместе, надо все сделать как полагается. Мол, наверняка родители невесты уже переживают. И у бабушки здоровье не железное, поэтому надо скорее жениться и порадовать ее правнуками, – со вздохом пересказал Рё и потянул палочки к салату.

С точки зрения родителей, позиция здравая и респектабельная. Но меня внезапный разговор про правнуков вогнал в ступор.

– Вот я и не знаю, как поступить. Я отцу с бабушкой про тебя пока как следует не рассказывал. Собирался, разумеется. Я считаю, было бы нечестно замолчать такое перед родными. Весь вопрос: когда?

Я недоуменно захлопала глазами. Конечно, я понимала, что он пытается сказать. Если меня примут в его семью, значит, отец с бабушкой тоже волей-неволей станут причастны к моему прошлому. Лучше пусть узнают о нем заранее, а не из пересудов знакомых после свадьбы.

Только я что-то упустила, когда мы вдруг решили пожениться.

– Наверное, удивятся. Но они не такие, они не станут мешать. Если все как следует объясню, они разрешат. Так что, Сараса, не переживай.

– «Переживай», – задумчиво повторила я. Наверное, если бы я в самом деле собиралась за него замуж, то и правда бы переживала. Но мы никогда ни словом не обмолвились о браке.

– В общем, в воскресенье познакомимся с моими родными, все обсудим.

– Ой. Мне на воскресенье смену поставили, – тут же солгала я.

– Как? – нахмурился Рё. – Мы же договаривались, что выходные – общие.

– Прости. Менеджер очень просил выйти: рук совсем не хватает, – виновато объяснила я, и Рё все так же раздраженно вздохнул:

– Да где их вообще хватает? Зачем ты так напрягаешься? Моей зарплаты хватит на нас обоих, и мне было бы удобнее, чтобы ты спокойно занималась хозяйством.

– Вдруг что-то случится. Лучше буду работать.

– Да ты ведь даже не на постоянной ставке у них, – усмехнулся он, и во мне потихоньку начало закипать негодование. – Ты просто слишком покладистая, вот они об тебя ноги и вытирают. Если не можешь выйти на смену, так прямо и говори. Это же бред: требовать от какой-то прислуги войти в их положение!

– Наверное, – ответила я, а про себя подумала, что выразиться можно было и иначе. Хотя на самом деле, к добру или худу, Рё никогда не отличался тактичностью, с самого дня нашего знакомства.

Я встретила его на прошлой работе. В фирме, в которую я попала после выпуска из школы, царила теплая домашняя атмосфера, и мы даже приглашали деловых партнеров на совместные вечерние посиделки в барах.

«Канай, вы такой ужас пережили. У меня самого дочка, поэтому за вас сердце болит как за родную», – признался мне несколько лет назад пьяный вусмерть руководитель отдела от партнеров, и все тут же умолкли.

Он был очень милый человек, который при случае привозил гостинцы. Но сегодня его как прорвало: «Целых два месяца взаперти с педофилом! Да я бы собственными руками прикончил ублюдка».

Я молча опустила глаза, и тут один из его подчиненных – как раз Рё – подхватил начальника под руку, предложил пройтись вместе до уборной и уволок из-за стола. Как только они исчезли, за стол вернулось оживление. Инцидент больше не комментировали.

После бара компания собралась переместиться в караоке, но я откланялась и собралась идти к станции. Тут меня окликнул Рё:

– Канай, вы уже домой?

– Да, не умею петь, стесняюсь.

– И я! На поезде поедете?

– Да.

– Давайте провожу! – совершенно естественно предложил он.

Пока я размышляла, стоит ли его поблагодарить за давешнее, он с облегчившей мне задачу бесцеремонностью сам перевел разговор на нужную тему:

– Начальник, конечно, отмочил.

– Ничего страшного. Я привыкла.

– К такому разве привыкнешь? – без обиняков спросил Рё.

– Привыкнешь, и с привычкой всегда проще, – в тон ответила я.

– Гм, понятно! – кивнул он, и мне почему-то стало смешно. Мы пересекались по работе, поэтому исправно здоровались, но прежде толком не разговаривали.

Как раз в это время мой мужчина и сосед захотел со мной расстаться. Сказал, что хочет обычной любви. Он ни на миг не забывал о моем травматическом опыте и, хотя первым предложил обо мне позаботиться, теперь устал. Не то чтобы я не обиделась, но понимала: глупо требовать от него выкинуть мое прошлое из головы.

С ним я чувствовала себя в безопасности и знала: если вдруг что – он поможет. Наверное, самонадеянно было ожидать, что он будет одновременно и защищать меня, и воспринимать как равную. В мою любовь тоже всегда примешивалась толика других чувств, поэтому я молчала.

Пока мы болтали ни о чем, я упомянула, что как раз ищу жилье, и Рё пообещал представить меня знакомому из агентства недвижимости. Потом я пришла посоветоваться, кого лучше попросить выступить моим гарантом, и вот так, слово за слово… мы с Рё, как это часто бывает, сблизились.

Замуж…

Я лежала в ванной, глядела в потолок и размышляла о том, как это все неожиданно. Говорят, средний возраст для женитьбы растет и молодежь отказывается жениться, но торопыги найдутся всегда. В принципе, и в двадцать четыре люди вполне себе женятся.

Вопрос в другом: хочу ли я вообще замуж за Рё?

Пока я убирала со стола, он включил телевизор в гостиной. Мы оба работали, но на меня ложилось процентов семьдесят забот по хозяйству. Взамен Рё оплачивал те же семьдесят процентов трат. Менял лампочки, сетки на окнах, избавлялся от насекомых. Носил из магазина тяжелые сумки. Неважно, что по этому поводу сказали бы феминистки, лично я считала, что у нас довольно сбалансированный быт. Однако разные мелочи постоянно нарушали равновесие.

«Если все как следует объясню, они разрешат. Так что, Сараса, не переживай».

Услышав эти слова, я мысленно удивилась: почему надо что-то «как следует объяснять»? Разве я совершила преступление, за которое теперь приходится объясняться?

Рё просто хотел меня подбодрить, но вместо этого оттолкнул.

Масла в огонь подлили и другие словечки: «родители невесты», «правнуки». Каждое из них перекашивало уравновешенные в хрупком балансе чаши весов. Мне представился пошатнувшийся игрушечный человечек с грузиками[14], которого тщетно пытаешься удержать на пальце, и я вздохнула. Девушка, которую позвали замуж (хотя в строгом смысле еще не позвали), должна, наверное, радоваться больше.

– Сараса, – позвал Рё, заглядывая в ванную, когда я уже сушила волосы. Поцеловал мокрые пряди. Я поняла, к чему он клонит, и выключила фен. Рё потянул меня за собой в спальню. – Ты злишься, что я заговорил о свадьбе.

– Почему злюсь?

Просто удивилась. Интересно, как реагируют другие девушки, когда их мужчина в одностороннем порядке решает такие важные вопросы? Может, я слишком отстранилась? Я искренне люблю Рё, но неужели прошу слишком многого: чтобы он сперва спрашивал моего мнения? Может, стоит просто принимать все жесты его любви с покорной улыбкой?

– Знаю, я тебя огорошил, но я уже давно думал о свадьбе.

В темноте я чувствую, как он расстегивает пуговицы на моей пижаме. На этом моменте во мне всегда поднимается отвращение, но Рё тут ни при чем. Так всегда, поэтому я заставляю себя терпеть.

– Ничего не бойся, Сараса. Я все сделаю как надо.

Знаю. И в прошлых отношениях, и в нынешних я часто слышала похожие слова. Приятно, к тому же оба мужчины на деле доказали свою заботу.

Семьи, которая поддержит в трудную минуту, у меня нет, поэтому я очень ценю их чувства. Но…

– Рё, ты меня жалеешь?

Он замер.

– Я не такая обиженная девочка, как ты думаешь.

Рё чуть отстранился:

– Ага. Хорошо, если так. Мы будем счастливы, – пообещал он, сочувственно пропуская пряди моих волос сквозь пальцы.

Он не слышит то, что я пытаюсь сказать.

Наверное, зря я завела этот разговор, да и момент неподходящий.

Я закрыла глаза и приготовилась к самой унылой части.

Я никогда не говорю, но на самом деле мне не нравится половой акт. Чем дальше, тем сильнее остывает прогревшееся в ванне тело. С прошлым партнером было так же. Как бы я ни зажимала уши, меня все равно преследует скрип дверной ручки в темноте.

Когда все закончилось, Рё шумно выдохнул и лег рядом. Пока я надевала обратно пижаму, он уже засопел. Его удовлетворенное и спокойное дыхание меня всегда раздражало. Почему один и тот же акт мы переживаем настолько по-разному?

– Рё, – тихонько позвала я. – Скажи, а что, если бы тебе на ужин подали мороженое?

– М?.. Мороженое не еда, – недовольно пробормотал он и отвернулся.

– И правда, – тихо согласилась я, спустилась с постели и вышла в гостиную.

Если бы он сказал: «А что, вполне неплохо», я, может быть, поехала бы с ним в воскресенье в Яма-наси. Может, пустилась бы в тягомотный рассказ о моем прошлом и поклонилась бы его родным, чтобы приняли меня в свою семью. Однако теперь такой вариант развития событий растаял пеной.

Фуми, а ты что скажешь?

Я с давних пор мысленно засыпала вопросами старого знакомого. Вот, мол, Фуми, смотри, что случилось. Что скажешь? Фуми, я сумасшедшая? Фуми, а, Фуми? Я знала, что он не ответит, но эта маленькая привычка была мне вместо успокоительного.

Раньше мне часто снились сны про Фуми. Как я валяюсь на полу и смотрю на колышущиеся занавески и какое голубое снаружи небо. Так хорошо было! В приюте я ворочалась на двухъярусной кровати и мечтала еще хоть разик спокойно поспать у него. Всю подростковую пору я мучилась хроническим недосыпом.

В средней и старшей школе я по секрету рассказывала самым близким подругам, что на самом деле Фуми был добрый. Правильный, жил как будто по учебнику. Худющий, долговязый, похожий на белый цветок.

Все они без исключения так на меня смотрели, что я тут же жалела о своей откровенности. Наверное, со мной все-таки что-то не так. Наверное, приукрасила воспоминания, чтобы смягчить травмирующий опыт. Со временем я усомнилась в собственной памяти и стала обращаться к другому хранилищу данных.

Я присела на диван и открыла ноутбук. Вбила в поисковик: «Сараса Канай похищение», и передо мной возник целый список статей о том происшествии.

Исчезновение четвероклассницы. Поначалу, чтобы не разглашать сверх необходимого мои персональные данные, заметки и репортажи пускали только по местным новостям. Но, когда стало известно, что похититель – девятнадцатилетний студент, инфополе взорвалось, и наша история проникла во все ток-шоу, каждое из которых стремилось перебить рейтинговые рекорды.

В те годы мне ни одного выпуска не показали: переживали за ментальное здоровье. Я узнала обо всем только несколько лет спустя, из интернета.

Фуми якобы насильно заставлял меня смотреть шокирующее кино. Покупал мне миленькие наряды, чтобы удовлетворить больные фантазии. И даже нашу самую что ни на есть обыкновенную пиццу приплели к отвратительным повадкам распустившегося педофила. Я впала в совершеннейший ступор.

«Настоящую любовь» мы посмотрели по моей просьбе. Какую одежду заказать, тоже выбирала я сама, а Фуми просто ее оплачивал и оформлял доставку. Неужели милые платьица удовлетворяют чьи-то больные фантазии? Я решительно ничего не понимала.

Теперь, когда повзрослела, я поняла, что в поведении Фуми действительно были свои странности. По прошествии лет я осознала, по какому тонкому льду тогда ходила.

И все же Фуми ни разу меня ничем не обидел. Уступил мне собственную постель, а сам спал на полу в соседней комнате. Какие бы эпизоды нашей совместной жизни я ни вспоминала, Фуми всегда казался мне практически воплощением идеала. Я сама решила у него поселиться, а все додумали, будто он меня похитил.

Конечно, все это наивные отговорки. Фуми не должен был оставлять меня у себя, даже если бы я умоляла на коленях. А по-хорошему – вообще ко мне подходить. Не должен был. Ничего не говорю. Однако, понурив голову и глядя в пол, я пробормотала: «Я до смерти не хотела к тете. У Фуми мне было хорошо и безопасно».

Никто не желал меня услышать. Только я знала наверняка, что тогда произошло, но взрослые заперли меня в хрустальном ящике с толстыми стенками и пометкой: «Маленькая девочка, защитить любой ценой».

Одно утешение: Фуми сам был несовершеннолетним[15], поэтому в статьях не писали его настоящее имя. Увы, интернету никакой закон не писан – там достаточно людей, которые и без всякого вознаграждения не жалеют времени и средств на то, чтобы вскрыть всю подноготную дела, которое не имеет к ним никакого отношения. Они мигом нарыли данные Фуми, проследили биографию, опубликовали даже информацию о его семье и родных. Отец – владелец собственной фирмы; мать-домохозяйка – увлеченная воспитательница; старший брат – студент престижного вуза. На первый взгляд самая обычная семья.

Но когда я сравнивала прочитанное с собственными воспоминаниями, то видела вполне конкретный образ. Над их семьей витала воспитательная методичка, которую я в детстве воспринимала как странную, но безобидную диковинку. Неестественный порядок в комнате. Зубодробительно правильный быт, мало вяжущийся с образом студента, который снимает квартиру вдали от родного дома. Похоже, ему вбили в голову, что семья не потерпит никаких отклонений от нормы.

Помню, в каком он был шоке, когда в первый раз проспал. А ведь он всего лишь проснулся позже обычного!

Прошло уже пятнадцать лет. Но всего один клик мыши отделял любого зеваку от девятнадцатилетнего Фуми и меня, девятилетней. С нашими застывшими во времени образами можно было повидаться не только на фотографиях, но и на видео.

«Фуми-и-и! Фуми-и-и!»

Камера скачет между мной, надрывающейся от плача на руках у полицейского, и идущим под конвоем Фуми, к которому я отчаянно тяну руки.

Точно не знаю, как это видео завирусилось. В летние каникулы в зоопарках много семей. Кто-то, конечно, и видео снимал. Один из таких людей мог случайно оказаться рядом во время ареста. Наверное, ничего плохого этот человек не имел в виду, когда загружал ролик на видеохостинг. Просто поделился происшествием.

В наш век обычное дело. Немного покопаться – и в интернете можно даже убийства найти, которые тоже попали на запись. От такой стихийной съемки даже несовершеннолетних закон о защите данных не оградит. Праведники готовы любую трагедию обсосать до косточек, лишь бы удовлетворить свое любопытство.

Надо было любой ценой вырваться. Оттолкнуть Фуми изо всех слабых силенок, но заставить его бежать.

Но я была всего лишь обыкновенной девочкой. Слабым и глупым ребенком, которому еще ничего не под силу.

Мне казалось, что, если я отпущу Фуми, он исчезнет, как папа с мамой. Я поддалась страху и вцепилась в него. Даже не подумала, какая участь его теперь ждет. До сих пор жалею. Если бы каким-то чудом снова прожила тот день, на этот раз я бы его отпустила.

Под видео писали много комментариев. Ругали извращенца и жалели несчастную малышку. Слепили из тех же ингредиентов совершенно других людей, и теперь в глазах общества эти химеры обрели больше плоти, чем мы, настоящие.

Кто она, эта девочка, которая так рыдает в этом леденящем душу ролике? Вроде бы я, но нет. А кто же живет в доме с Рё? Точно настоящая я?

Я оторвала глаза от светящегося экрана и обвела глазами гостиную, в которую свет проникал только откуда-то снаружи.

Иногда я верила, что я и впрямь просто обиженная девочка. Маленький травмированный человечек, которого стараются не ранить, и Рё с моим прошлым партнером совершенно правы. Мне будет проще принять их заботу, повесить нос, поблагодарить и позволить себя пожалеть.

Фуми… Какой я была?

Я уже и сама запуталась, какая я на самом деле.

Я так и не поняла, почему нельзя поужинать мороженым, и теперь уже, наверное, никогда не пойму.

Фуми… Где ты сейчас? Чем занят?

– Сараса! Достань рубашки и белье, – крикнул Рё из ванной.

– Ладно! – отозвалась я, отложила нож и пошла в спальню. Достала из гардероба чехол из химчистки, выудила по две пары носков, трусов и носовые платки.

– Белую и голубую в полоску! – уточнил он.

– Ладно! – снова откликнулась я.

Я и так достала именно их, а заодно галстуки, которые он всегда носил с этими рубашками. Сложила в сумку зарядки от телефона и ноутбука, дезодорант, без которого в такую жару никак.

– Что тебе привезти? – спросил Рё, когда уже обувался в прихожей. Он отправлялся в трехдневную командировку в Кансай.

– Ты же будешь работать. Забудь.

– Значит, что приглянется, то и куплю!

– Спасибо. Береги себя!

– Если что – звони.

Он похлопал меня по макушке и ушел.

Стоило двери за его спиной закрыться, и я сладко потянулась. Вернулась на кухню и покачала головой: свой-то завтрак он подчистую смел, а я к своему даже не притронулась – яичница остыла и затвердела. Когда Рё уезжает в командировку, мне даже поесть некогда: надо его собирать. У нас это обычное дело.

Что ж! А теперь я достала из холодильника кетчуп. Пусть пришлось побегать в мыле, зато теперь, когда он уехал, можно расслабиться и позавтракать не спеша. Я полила тарелку соусом – точнее, нарисовала спиральку – и заметила, какое у меня хорошее настроение.

Я люблю Рё. Насчет свадьбы не уверена, потому что, боюсь, брак нарушит равновесие, но люблю его достаточно, чтобы с ним вот так вместе жить. И все-таки, когда он уезжает в командировку, всегда вздыхаю с облегчением.

Я выглянула в открытую дверь. Сегодня по-прежнему лил дождь, и спальня утопала в серо-голубых тонах. Как тихо. Я не люблю сезон дождей, но наблюдать за непогодой из своей комнаты – совсем другое дело.

Пожалуй, куплю цветов по дороге с работы. Белых гортензий. Рё сказал, что не видит смысла тратить деньги на такие глупости. У них дома в саду эти гортензии растут целыми охапками.

Никаких гортензий я в тот день не купила.

На работе мне сказали, что у нас увольняется сотрудница и сегодня мы будем ее провожать. Притом не только нашим коллективом: пригласили даже девушек из других заведений. Хирамицу, которая занималась организацией, заметив, как я удивилась, упрекнула: она же меня, мол, предупреждала. Эта добрая и несколько назойливая женщина знала, что я никогда не хожу с коллегами ни чай пить, ни в караоке петь, но каждый раз все равно звала и всячески обо мне хлопотала.

Работники дневной смены договорились ненадолго отлучиться по домам и к шести собраться у кафе. Матери семейств поспешно убегали домой, причитая, что им надо что-нибудь приготовить на ужин. Я порадовалась, что Рё уехал в командировку, и вместо суеты в кои-то веки решила прогуляться.

Не спеша обошла новые магазины. Только разглядывала витрины и ничего не покупала: меня раздражало, когда в доме слишком много вещей. Я предпочитала такие, которые недолго порадуют взор, а потом канут в небытие. Например, цветы, которые быстро вянут. Полюбовалась голубыми, белыми и желтыми гортензиями, выставленными перед цветочным. Но таскаться с ними не хотелось, поэтому от покупки пришлось с сожалением отказаться.

Потом я села почитать книгу в кофейне. Официант тут же принес мне стакан воды и полотенце для рук. Мне больше нравятся кофейни с официантами, чем с самообслуживанием. В глубине зала какой-то мужчина в деловом костюме сложил руки на груди и похрапывал с открытым ртом. Интересно, Рё сейчас тоже вот так отлынивает от работы?

С коллегами мы встречались в кафе авторской японской кухни, и я заняла местечко с самого краю. Пока подтягивались остальные, говорили о погоде: как белье при такой влажности не просыхает, каким жарким обещает быть нынешнее лето.

– Точно, Канай, наконец-то мы тебя вытащили! – вдруг обратилась ко мне Хирамицу. Все загалдели, подтверждая, что я и впрямь нечастая гостья в их компании. – Много у тебя забот с молодым человеком?

Остальные поразились:

– Как? Канай, у тебя парень есть?

– Вот это да. Я думала, ты держишься от мужчин подальше, – заметила девушка из другого заведения, и над столом повисла странная пауза. Мы с ней никогда не разговаривали на хоть сколько-то личные темы, а она уже успела составить обо мне такое представление. Все женщины за столом выпучили глаза от неловкости, но прежде, чем все окончательно стушевались, пожилая сотрудница магазина японских сладостей рассмеялась:

– Вы чего? Она же не старушка! – намеренно исказила смысл замечания она, и остальные вздохнули с облегчением. Я сделала вид, что не обратила внимания, а сама попыталась припомнить: разве я рассказывала что-то о нашей с Рё совместной жизни?

– Хирамицу, Канай говорила с тобой о парне? – озвучил кто-то мой вопрос.

– Нет, просто они с менеджером обсуждали расписание смен, а я случайно услышала. Говорила, что не может выходить по воскресеньям, потому что у «нас» планы. Мало кто согласует график выходных с родителями, вот я и подумала на молодого человека. Канай никогда не ставит смены на вторые и третьи выходные месяца, никогда не задерживается по вечерам. Что тут еще можно было подумать? – воскликнула Хирамицу, глядя мне прямо в лицо. – Он у тебя из этих, которым все контролировать надо?

Она шутливо улыбнулась, и все присоединились: «Ах, молодость!»

Я вежливо приподняла уголки губ, а про себя в очередной раз заметила, как я ее недолюбливаю. Из таких обрывков уже придумала себе целую легенду. И еще хватает зловредности пересказывать свои фантазии людям! Встреча начаться толком не успела, а я уже почувствовала себя вымотанной и на протяжении вечера только и думала о том, как бы пораньше улизнуть, вернуться домой и принять хорошую ванну.

– Кстати! Знали? Тут неподалеку есть очень симпатичная кофейня, – сказала Хирамицу, когда стало понятно, что из кафе пора уходить. – Представляете! Она открывается только в восемь вечера. Необычно!

– Надо же, как странно, – закивали остальные.

Хирамицу предложила зайти туда, немного освежить захмелевшие головы, и подруги ее поддержали. Мамы с маленькими детьми с сожалением вздохнули, что им пора домой, и я, конечно, попыталась примешаться к ним, но уже на выходе из кафе организатор подхватила меня под локоток, приговаривая: мол, раз уж выбралась в кои-то веки, надо оставаться до конца. Неожиданное вторжение в личное пространство настолько сбило меня с толку, что я автоматически кивнула. Хирамицу тут же отступила, и мне осталось только подавить глубокий вздох: а ведь в кои-то веки выпал вечер, когда я могла побыть наедине с собой.

Мы отошли от оживленной станции и вдруг очутились в тихом квартале. На втором этаже спрятанного среди переулков здания висела простая табличка, которую и не разглядишь, пока не задерешь голову, и на вывеске значилось: Calico. Под кофейней, видимо, тоже был какой-то магазин, но его владелец уже опустил роллеты – не поймешь, что там.

Мы поднялись по обшарпанной лестнице и очутились напротив деревянной двери. Без таблички. На вид – так вообще заперто. Не очень-то дружелюбная кофейня.

Хирамицу открыла дверь, и мы шагнули в зал с приглушенным до грани видимости освещением. Оштукатуренные белые стены, стильный деревянный пол цвета крепкого чая. На заметном отдалении друг от друга стояли диваны, а вдоль стены тянулась стойка с высокими, повернутыми спиной к залу стульями. Наша компания заняла столик с диванами.

– Вон там – хозяин заведения. Правда вписывается сюда как родной? – промолвила Хирамицу, стреляя глазами в сторону островной стойки слева от входа.

– Как – хозяин?

– Да он же студент!

– Ну в лучшем случае ему лет двадцать пять. Слишком молод!

Гостьи, конечно, перешептывались не очень громко, и все же подвыпившая компания явно не подходила торжественному спокойствию заведения. Я боялась глаза поднять и просто хотела поскорее вернуться домой.

Тут хозяин подошел к нам с подносом в руках.

– Добро пожаловать, – поприветствовал он… И я вздрогнула.

Сладкий и прохладный голос, как матовое стекло.

Я даже пальцем пошевельнуть не могла, и сердце молотком заколотилось в груди. Медленно подняла глаза. Над нами нависал долговязый мужчина. Длинными руками он выставил на стол воду и влажные полотенца для рук. За длинной челкой поблескивали очки с изящной оправой.

– Что посоветуете? – спросила Хирамицу с нескрываемым кокетством.

– Вы можете ознакомиться с меню. Выбирайте по своему вкусу.

Такой сухой ответ красноречиво дал понять, что местный хозяин не из болтливых, и явно расстроил Хирамицу. Все поспешили взять в руки меню. Приняв заказ, мужчина тут же вернулся за барную стойку.

– Какой неприветливый.

– Простите. Тут как-то неуютно. Выпьем по чашечке и дальше пойдем, – улыбнулась Хирамицу и неловко показала подругам язык.

Я, сдерживая дрожь, незаметно обернулась.

Фуми…

Фуми…

Фуми.

В зале было темно, к тому же челка и очки – я плохо разглядела его лицо. Но Фуми я бы ни с кем не перепутала. Прошло уже пятнадцать лет, ему, по идее, уже тридцать четыре, но меня поразило, насколько же мало он изменился. Такой же тощий – невольно задумаешься, как в него вообще помещаются все органы. Худые и длинные руки и ноги, и даже простой кофе он готовил так, будто танцевал.

– Канай?

Я пришла в себя. Остальные смотрели на меня странно.

– Что случилось? Ты в себя ушла.

– Ох… Простите.

Я постаралась как можно естественнее оторвать глаза от стойки.

– Хозяин симпатичный, правда? – тихонько спросила Хирамицу, наклоняясь поближе. – Тебе как раз такие нравятся?

Меня раздражала ее улыбочка: как будто она разгадала мой секрет.

– Скромный, худенький, изящный…

– Не знаю, на него даже дунуть страшно. Я предпочитаю помужественнее.

– По-моему, такие сейчас популярны. Андрогинные юноши.

Пока они шептались, принесли заказ.

Я не участвовала в разговоре и молча попробовала кофе, который приготовил Фуми.

На вкус самый обыкновенный. Правильная пропорция сладости и горечи.

Ну точно, Фуми.

Каждой клеточкой языка я впитывала его вкус.

Не помню, как я в тот день добиралась домой.

– Останетесь? Спасибо! Андзай обещала добраться к семи. Говорит, у нее дочка то ли поранилась, то ли что-то такое. Да, тяжело матерям-одиночкам…

Тут у менеджера зазвонил телефон. Судя по реакции, начальство, поэтому он еще раз поблагодарил меня и, кивая, удалился в кабинет. Он слишком мягкий для старшего менеджера, вот все и просят постоянные отгулы.

Я написала Рё два сообщения:

«Попросили задержаться на работе. Часов в девять, наверное, освобожусь».

«Приготовлю ужин, как приду».

Пока он не успел ответить, поспешно заперла телефон в шкафчике. В последнее время я стала чаще оставаться сверхурочно и каждый раз скармливала ему одну и ту же ложь.

В кофейне Фуми не разливали алкоголь: только кофе. И тем не менее работала она с восьми вечера до пяти утра: такой график скорее ожидаешь от бара. Мои смены заканчивались в четыре, и мне приходилось как-то убивать время в промежутке.

– Кана-а-ай, прости, что задержалась! – прохныкала Андзай. Она приехала к половине восьмого. Мать-одиночка лет двадцати пяти, дочери исполнилось восемь. Днем она подрабатывала в сортировочном центре одной транспортной компании. Обычно Андзай чуть высветляла собранные заколкой в хвост волосы, но сейчас каштановые пряди уже успели почернеть у корней.

– Ничего страшного. Я никуда не спешу.

И даже наоборот: теперь я успевала как раз к открытию кофейни. Я приподняла уголки губ, и Андзай пробормотала:

– Надо же, Канай, впервые вижу, чтобы ты улыбалась!

Я удивленно склонила голову. Мне казалось, я улыбаюсь довольно часто.

– Обычно у тебя искусственная улыбка! – огорошила меня Андзай. Но без упрека. – И я не одна так считаю: мы все заметили.

– Правда?

– Конечно!

Андзай рассмеялась. Как раз тут пришли новые гости, я поклонилась и попрощалась. Коллега крикнула мне вслед, что в благодарность угостит меня чаем, но я отделалась простым кивком вместо ответа.

В раздевалке я размышляла о том, что мой спектакль, оказывается, раскрыт. Не то чтобы это меня волновало. Когда не стремишься понравиться людям, и забот почти нет.

Проехала две станции. Второй этаж старого здания, отстоящего поодаль от шумной привокзальной площади. Я подняла глаза на вывеску с надписью Calico. Каждый раз останавливалась на одном и том же месте. Неужели я и правда зайду? Я точно имею право? Но каждый раз меня тянет непреодолимое течение.

Я толкнула деревянную дверь и устроилась на диване, повернутом к стойке.

– Добро пожаловать, – поприветствовал меня Фуми, выставляя воду и полотенце для рук. – Что будете заказывать?

– Номер один.

Фуми лаконично кивнул и вернулся за стойку. В его кофейне три варианта бленда: первый, второй и третий. Из еды – две позиции: орешки и пончики. Более чем скромное меню, но очень в его духе.

Полмесяца назад, когда я очутилась здесь впервые, мне было уж точно не до разнообразия.

Сегодня я пришла уже в четвертый раз, но завсегдатаем себя не чувствовала. Фуми со всеми гостями держал одинаковую дистанцию, и, думаю, даже самый заслуженный ветеран его заведения ничем не отличается от новичка.

Из-за царящего в зале полумрака, очков и челки я так толком и не видела лица Фуми. У стойки, похожей на одинокий островок, гости не сидели: барные стулья хозяин выставил вдоль стены. Само устройство зала намекало, что тут не принято друг с другом общаться.

Интересно, он так с самого начала задумывал или просто не хотел, чтобы кто-то копался в его прошлом?

Я переживала, что второе.

Тем вечером, когда мы встретились вновь, во мне поднялась настоящая буря эмоций, но несколько дней спустя я пришла в себя.

Фуми всегда жил странной жизнью, но окончательно пустила ее под откос именно я. Именно мои неосторожные слова усугубили вину Фуми, когда следователи разбирали его дело. Я плохо разбираюсь в законах, но, скорее всего, срок заключения напрямую зависел от моих показаний.

Что, интересно, почувствовал Фуми, когда та, о которой он так заботился, предала его сразу после ареста? Как ни крути, добра я ему не принесла. Значит, и от кофейни мне лучше держаться подальше. Каждый раз я говорила себе: раз все понимаешь, то прекрати. Но все равно приходила. Никакие доводы не работали, так что все это время я только переживала и ерзала от тревоги.

Фуми… Ты меня помнишь?

Но и сегодня я удержалась от вертящегося на языке вопроса.

Я узнала его с первого взгляда, а вот он меня – вряд ли.

«Добро пожаловать». «Что будете заказывать?» «Прошу прощения за ожидание». «Большое спасибо».

Вот и все слова, которые я от него слышала. И понятия не имела: узнал он меня, не узнал, о чем он вообще думает? Скорее всего, узнал, но притворяется, будто нет, однако этот вариант приводил меня в самое глубокое отчаяние.

«Помню. Но не хочу связываться».

Что я буду делать, если прочитаю в его глазах ненависть за разрушенную жизнь? Я точно выдержу? Вот я и предпочитала верить, что он просто забыл. Тогда мне можно ходить в кофейню как ни в чем не бывало. Но, положа руку на сердце, мне очень хотелось восстановить контакт, хотя бы в какой-то форме. Я сидела тихо, но в душе безумствовала настоящая буря.

В сумке завибрировал телефон. Это Рё пишет. Однако я, по идее, еще на работе, а значит, не могу ответить. Передо мной поставили чашку кофе.

– Прошу прощения за ожидание.

Я с видимым безразличием опустила глаза. Впрочем, могла и не прятаться: Фуми все равно не смотрит на гостей.

Я проследила, как он возвращается за стойку. Фуми по-прежнему носил дорогие белые рубашки, узкие чиносы и коричневые мокасины. Лаконичный зал украшал разве что горшок с чахлым ясенем. Сомневаюсь, что с тем самым.

«У этого малыша тоже скоро окрепнет ствол, станет пышная крона, и он будет взрослым ясенем». – «Думаешь?» – «Знаю! Все дети становятся взрослыми».

Какие по-детски непосредственные и жестокие слова.

Помню, какое отчаяние тогда захлестнуло Фуми. На какие беспросветные бездны стали похожи его глаза. Сейчас мне уже хватает ума понять, сколько мучений ему приносили собственные «предпочтения». Чем дольше ему нравится кто-то, тем больше этот человек вырастает, и вот вместо него уже взрослый. Даже самая глубокая привязанность обречена вскоре погибнуть, и всего за несколько лет. Он не распоряжался ни любовью, ни потерями. В этом, пожалуй, его величайшее наказание.

Я притворялась, будто читаю, а на самом деле украдкой следила за Фуми. Он совсем не изменился со времен нашего первого знакомства, и мне казалось, время оборачивается вспять, оживает память прошлых дней. Как будто я жевала растерявшую вкус жвачку.

В начале десятого, после двух чашек кофе, я засобиралась домой. На прощание он обронил только: «Большое спасибо», и я миновала деревянную дверь. Снаружи на меня опять нахлынули звуки и цвета, я даже ненадолго остановилась, ошеломленная. С новой силой осознала, как тихо в пространстве, которое выстроил Фуми, и мое мучительное счастье вновь миновало. Вскоре я очутилась у оживленной станции. Крики зазывал вернули меня в реальность, пришлось задуматься о вечерних делах. Для начала надо бы почитать, что написал Рё.

В последнее время тебя часто оставляют сверхурочно. Как закончишь – позвони.

Это он написал сразу, как я предупредила, что задерживаюсь. Еще не было четырех. Второе сообщение – в начале седьмого:

Хочешь, что-нибудь приготовлю?

А вот и третье:

Пошли с коллегами выпить, ужин не готовь.

Я вздохнула с облегчением: меня глодала совесть, что Рё ждет меня дома совсем один, а я даже не сказала ему правду. Перед домом я зашла в ближайший круглосуточный магазинчик, купила пива и салат со спагетти. А дома еще с общей галереи разглядела свет в окошке.

– Я думала, ты с коллегами выпиваешь! – воскликнула я, поспешно переступая порог. Рё пил на диване в гостиной.

– Что-то увлекся и решил пропустить в одиночестве еще одну унылую рюмку.

Рё показал мне пивную банку. Рядом лежал пакетик какой-то соленой закуски.

– А ужин?

– Купил в кулинарии. Там тебе тоже есть. – На кухонном столе стоял пакет. – Но хоть мисо домашнего все-таки хочется…

– Сейчас сделаю. Ничего, если только с тофу?

Я бросила вещи и сразу поставила воду кипятиться.

– Пиво? – тут же спросил Рё, и я испуганно обернулась. Он с интересом изучал мои покупки и засмеялся: – Эль! У меня попроще.

– Прости. Просто банка показалась очень симпатичной.

Я тут же пожалела: что за странное оправдание? И вообще-то, не за что извиняться. Просто чувствовала себя виноватой за обман.

Но зачем я вообще солгала? Почему честно не сказала, что я пошла пить кофе? О том, что кофейня как-то связана с моим прошлым, упоминать никто не просил. Хотя, может, имеет смысл просто выложить все как на духу. Признаться, что хозяин заведения – мой похититель, хотя я и не считаю тот случай похищением. Может, лучше рассказать все по порядку? Тогда я перестану бегать от нависшего надо мной визита на малую родину Рё.

«Не вздумай. Помнишь, как реагировали все твои друзья? – прошептала другая часть меня. – Ты ведь знаешь, что он не поймет!»

С каждым новым вопросом чаши весов между нами перекашивались.

– Отец опять звонил. Спрашивал, когда приедем. Я отвертелся, что, мол, на работе аврал, но бабушка передавала, что очень хочет на тебя посмотреть.

– Да… Кстати, – начала я, нарезая тофу.

– О, мисо можно без всего, это же к пиву. Только с луком.

Я не стала его упрекать, что минуту назад уже уточняла этот момент. Молча сложила нарезанные кусочки в контейнер и вместо тофу достала лук. Пока я орудовала ножом, осторожно продолжила:

– Надо перед этой поездкой кое о чем поговорить.

– О чем?

– О том, что со мной произошло.

От волнения сердце забилось быстрее. Вторая половина души кричала, чтобы я умолкла. Но если не проговорить этот вопрос, я никогда не пойму, стоит ли выходить замуж за этого человека.

– А, не переживай. Я уже рассказал семье.

Я обернулась, и Рё встретил мой взгляд с улыбкой:

– Сказал, что, несмотря на ужас, который ты пережила, ты очень сильная и никогда не грустишь. Что домашние дела тебе дороже работы, и, когда я объяснил, что ты вполне в состоянии сохранить семейный очаг, отец меня понял.

– Понял? – переспросила я. Вместо облегчения во мне всколыхнулось негодование. Это какой же именно «ужас» я пережила? Никто не знает правды. И что же? Разве я в самом деле люблю домашние хлопоты? В состоянии ли я сохранить семейный очаг? Рё точно говорил с отцом именно обо мне?

– Рё, все было совсем не так, как ты думаешь, – не успев обдумать, ляпнула я. Просто решила: если ломать между нами стену, то сейчас. – Я пошла за ним по собственной воле. Тот студент, которого все называют преступником, на самом деле был очень добрым человеком. Он не сделал мне ничего плохого, и мне у него понравилось намного больше, чем у тетки-опекунши. На самом деле меня…

Рё смотрел на меня с удивлением.

– На самом деле меня…

– Сараса, – прервал он меня и крепко прижал к груди. – Я понимаю. Ты пережила настоящий кошмар.

Он погладил меня, как будто пытаясь утешить.

– Я все понимаю. Он ничего с тобой не сделал. Он хороший парень, – кивал Рё.

С каждым словом на весы точно падало по маленькому камушку, и вскоре они окончательно перекосились.

Мои слова только впустую сотрясали воздух. Их всегда пропускали через фильтр участия. Каждую улыбку воспринимали как натужную, а стоило только повесить нос, и все дружно считали, что это последствия давнего травмирующего опыта. На мне издавна висела печать хрупкого груза. Даже подруги в средней и старшей школе так ко мне относились. Наверняка все они, и даже Рё, хотели как лучше.

Пока я не выступаю за рамки общепринятого образа забитой и покорной жертвы, со мной держатся по-доброму. Мир ко мне вовсе не холоден: наоборот, окружает таким участием, что я уже задыхаюсь.

Рё спросил мягко и с сочувственной улыбкой:

– Ты как, сможешь в воскресенье отлучиться в Яманаси?

– Прости, – извинилась я. – У нас одна девушка внезапно уволилась, весь график пришлось перекраивать.

Раз словами не выходит, пришлось отстаивать свою волю другими средствами. Я пока не хочу в Яманаси. Отвернувшись, я продолжила готовить пустой мисо-суп.

Когда я попросила поставить мне смены на выходные, старший менеджер только что не прыгал от счастья.

– Канай, у тебя все хорошо? – спросила в раздевалке Хирамицу. – Так неожиданно вызвалась. Поссорилась с молодым человеком?

– Нет, все хорошо.

Кажется, она даже расстроилась.

– Если вдруг будут какие-то неприятности, обращайся.

И она первой ушла из раздевалки.

Вместо выходных у меня теперь освободились будни. Мало того что теперь мы почти не пересекались дома, так еще и поездку в Яманаси пришлось отложить на неопределенный срок, и Рё ходил сердитый. Я, в свою очередь, делала вид, будто не замечаю.

Когда он ушел на работу, я чуть прибралась, а после обеда решила вздремнуть: легла на диван и прикрыла веки. Мне очень нравилась тишина, которую больше никто не нарушал, и вскоре меня утянуло в сон.

Проснулась я еще засветло. Давно мой выходной не принадлежал только мне, и как только я поняла, что могу потратить его как захочу, меня тут же озарило, куда сходить. План быстро оброс деталями, я переоделась в платье, накинула кардиган и отправилась в путь.

На нужной станции сошла с поезда и зашагала к Calico. При дневном свете стало ясно, что здание, которое приютило в себе кафе, уже видало виды. На первом этаже, в том зале, который обычно скрывался за роллетами, оказалась антикварная лавка, стену увивал густой плющ, и все вместе придавало строению приятный вкус ретро. Я совершенно не представляла себе того, прежнего Фуми в этой расслабленной и уютной атмосфере.

Фуми всегда жил как по учебнику, окруженный исключительно правильными и необходимыми вещами. На завтрак жарил яичницу с ветчиной и тосты. Салаты нарезал из латука, огурца и помидоров. А я взяла учебник и разрисовала все поля. Яичницу залила кетчупом, по выходным научила предаваться лени и радоваться доставке.

Антикварный магазинчик словно манил меня, и я переступила порог. Кажется, они специализировались на хрустале: я заметила много старинного «Баккара»[16]. Один стакан особенно привлек мое внимание – из такого когда-то с большим удовольствием пил отец.

– Это винный бокал, – объяснил мне продавец из-за кассы. Видимо, я довольно долго смотрела на хрустальные грани. На старике был мягкий жакет и галстук-боло[17] – само воплощение элегантности.

– Винный бокал? – повторила я, внимательно разглядывая изделие. Я привыкла называть «винным бокалом» круглый сосуд на длинной ножке. А этот приняла бы за олд-фешен. – Мой отец из такого пил виски.

Хозяин магазина кивнул:

– А я – холодное саке.

– Сколько воспоминаний. Надо было взять его с собой, когда переезжала.

К тете я переселилась со скромной сменой одежды и горсткой вещей.

Пока жила с родителями, мне много что нравилось. Я даже не задумывалась о том, что не всегда смогу собирать личную сокровищницу, не сознавала своего счастья. Жила в настоящем блаженстве. В приюте у меня стало еще меньше вещей, и еще меньше – когда я уехала из квартиры, которую мы снимали с партнером. Пережив столько потерь, я научилась просто любоваться витринами. Какой толк собирать драгоценности, если они выпадают из моих рук? Вот я и не собираю. Если ничего нет, и бросать не приходится. Так легче.

Пока я любовалась бокалом, перед глазами воскресало все, что я потеряла. Любимые книги. Любимые куклы. Любимые бутылки. Любимые ракушки. Дом, который мы с такой любовью возводили с мамой и папой. В нашей коллекции было несколько жемчужин: например, сережки с кошачьим глазом, которые папа выцепил на блошином рынке и подарил маме, или серебряные запонки со стрекозами – мама выторговала их для папы за смешные деньги в ювелирном, который и так уценил остатки товаров на финальной распродаже. Мы жили в старом муниципальном многоквартирнике, и ничто из наших сокровищ дорого не стоило, но родители умели выбрать настоящую красоту.

Вот и старинный «Баккара». Папа, с удовольствием потягивая виски, хвастался, что он ему идеально по руке. Мои детские ладошки беспомощно и тщетно пытались не расплескать окружавшую меня любовь. От щемящих воспоминаний и горя задрожали губы.

– Минутку! – попросил хозяин и вдруг унес стакан, а потом вернулся с бумажным пакетом. Протянул его мне: – Вот, держите.

Внутри лежала коробочка. Вероятно, с тем самым хрустальным бокалом.

– Простите! У меня с собой совсем нет денег.

– Магазин – мое хобби. Он скоро закрывается. Возьмите на память, – улыбнулся старик. От него едва заметно пахло лекарствами. Как от папы, когда он обнимал нас с мамой за нашим последним киносеансом с «Настоящей любовью».

– Спасибо большое. Тогда возьму.

Он помахал на прощание рукой, я – ему в ответ.

Впервые за долгое время руку мне оттягивал приятный груз любви.

Я бесцельно гуляла по дневному городу, сочащемуся солнцем после недавнего сезона дождей. Нашла два круглосуточных магазинчика и большой супермаркет. Целую кучу обычных кафешек, которые работали с утра до вечера, столовых как в детстве, цветочных магазинов и даже большой лесопарк. Повезло местным жителям.

Через деревья повеяло прохладным ветерком. Молодые ребята – наверное, студенты, – взрослые, которые, видно, взяли отгул, старики, собаки, матери с колясками, просто бездельники. И среди них затесалась я. Я присела на лавочку.

Передо мной носилась стайка ребятишек. У всех – сумки с логотипом одних и тех же подготовительных курсов. Им, наверное, столько же лет, как мне, когда я жила с Фуми. У меня уже была своя воля, я бойко лопотала, но все же мне явно не хватало мудрости.

Интересно, Фуми и сейчас не способен полюбить взрослую женщину?

Вот бы он обрел счастье! Смешно, конечно, желать ему добра, ведь это я же подтолкнула его к фатальной развязке, и все же я искренне надеялась, что у него все хорошо.

Однако не меньше мне хотелось, чтобы он меня не забывал. Да, я не принесла ему ничего хорошего, но все равно боялась, что он вычеркнет меня из сердца. И мне по-прежнему хотелось задать ему роковой вопрос: «Фуми, ты меня помнишь?»

Перед глазами сверкал в дневных лучах прудик. Вокруг столько людей. Смеются. Дунет ветерок – и зашелестит листва. Вроде бы звуков много, но как все же тихо.

Дома я приняла душ. Долго разглядывала себя в зеркало, пока втирала в кожу лосьон. Насколько мое лицо изменилось за пятнадцать лет? Достаточно, чтобы Фуми меня не узнал? Правда, волосы я по-прежнему отращивала, почти не красилась…

Мне стало интересно. Я обмотала вокруг головы полотенце и села за кухонный стол с ноутбуком. Вбила в поиск: «Сараса Канай».

Статей – целая вереница. Увы, в большинстве мое лицо блюрили, и я долго проверяла одну за другой ссылки. Наконец повезло: на одном сайте, посвященном знаменитым преступлениям, помещали как фотографии преступников, так и их жертв. Именно там, под заголовком «Похищение малышки Сарасы Канай» нашелся незамазанный снимок девятилетней девочки. Для объявления в новостях тетя передала каналам карточку, снятую годом ранее на море. Я там мало того что загорелая до черноты, так еще и дурачусь. Помню, я и Фуми жаловалась: почему из всех моих фоток тетя выбрала самую идиотскую.

Так и не придя к однозначному выводу по поводу внешности, я вместо фотографий открыла видео. Вот я, надрываясь и плача, изо всех сил тянусь к Фуми, но полицейский меня уносит. В первый раз этот ролик привел меня в шок. Но после каждого потрясения я возвращалась к нему, как будто чтобы в чем-то убедиться, и за пятнадцать лет чувства притупились. Так я поняла, что человек привыкает к любой боли.

В обычной жизни я не была ни загорелой обезьянкой, ни рыдающим комком, так что эти изображения сложно сравнивать с моим нынешним обликом. И кто вообще способен трезво оценить лицо, которое видит почти каждый день на протяжении всей жизни? Я кликнула по изображению Фуми.

Помимо замыленных скриншотов из того самого видео, была еще карточка из его выпускного альбома. Там он смотрел прямо перед собой. Я узнавала его красивые черты, но все равно казалось, будто это не он. И даже на тех снимках, где его глаза не закрывали черной полосой, девятнадцатилетний Фуми все-таки немного отличался от того, каким я запомнила его сама.

Пятнадцать лет, которые прошли со времени происшествия, я могла «увидеться» лицом к лицу только с этим Фуми, из интернета. На десятый год я сравнялась с ним по возрасту, и это было очень странно.

А потом старше становилась только я. Не верилось, будто тот Фуми, который в девять лет казался мне взрослым дядькой, теперь на пять лет младше меня.

Я закрыла картинку и сосредоточилась на тексте. Информация на этом сайте периодически обновлялась, поэтому я время от времени его проверяла. Искала хоть какие-то зацепки о том, как теперь Фуми. Будто хваталась за каждую соломинку.

Но со временем поток новостей, поначалу такой бурный, иссяк, и за несколько лет информация обновилась всего один раз: преступника выпустили из исправительного учреждения для несовершеннолетних. Подробностей дела больше не писали, да и про мою дальнейшую судьбу – очень коротко: «Насколько известно, вскоре после происшествия жертва похищения из дома тети отправилась в приют в город К., после школы устроилась в том же городе на работу и сейчас живет обыкновенной жизнью».

Всего одно предложение, но оно погружало меня в отчаяние. Неизвестный автор статьи осторожно уточняет: «Насколько известно», но его информация совершенно точна. За моей спиной он дополнил эту статью, а кто-то ее читает. Безумно страшно. Вот почему я всегда настороже, ожидаю слежки, и мне ради собственной защиты остается только помалкивать и не болтать лишнего.

Потом я вбила в поисковик новый запрос: «Calico кофейня». У заведения не было своего сайта, но оно засветилось на гастрономических агрегаторах. Кафе пряталось от лишних глаз, но комментариев оказалось куда больше, чем я ожидала. Все отмечали, что там тихо и спокойно, как в тайном пристанище. Хвалили за атмосферу, и заядлым кофеманам особенно нравились, что все в Calico явно сделано «для своих», включая странный график работы.

Я читала один отзыв за другим. Похоже, никто из посетителей не заметил, что Фуми – тот самый похититель из нашумевшего дела пятнадцатилетней давности, и я со спокойной душой закрыла сайт.

Затем погрузилась в волны воспоминаний. Всего один щелчок мыши – и я снова встречаюсь с той, прежней собой и Фуми. Хотя, пожалуй, все-таки это не мы. А настоящие остались только в моей ненадежной голове. Да и я переделала нас так, как мне больше нравится.

Зачерпнула из вечно перекатывающихся вод одно воспоминание, открыла стриминговый сервис, чтобы поискать на нем «Настоящую любовь». Особых надежд не питала, однако сразу нашла знакомый постер, и в груди сперло. Стоило кликнуть по кнопке воспроизведения, и из динамиков полился бодрый рок-н-ролл. Вот неряха Кларенс. И закадровый голос Алабамы.

«Все, что тогда случилось, кажется теперь далеким сном. Но этот сон был явью. Я нашла любовь, которая переворачивает всю жизнь».

Не смотрела фильм с тех самых пор. Мы поздно встали, перемазали в жире от пиццы лица, пальцы и пульт от телика, весь день провалялись. Я зарылась в одеяло и плакала, а Фуми гладил меня. До сих пор не…

– Ты чего?

Вдруг перед глазами все вспыхнуло, и я вскочила со стула, как перепуганная кошка. На пороге стоял Рё в костюме. Он же всегда звонит в дверь и ждет, пока я не открою!

– Свет не горел, и я решил, что тебя нет дома. Ты чего тут в темноте над компьютером зависла? Напугала меня.

– Кино смотрела.

– Так погрузилась в экран, я чуть с ума не сошел.

Я и не заметила. Оказывается, шел уже восьмой час. Совершенно потеряла счет времени. Рё прищурился:

– Прям ракушка.

– А?

Он указал на мою голову, и я поспешно размотала полотенце. Недосохшие волосы рассыпались по плечам. Наверное, смешно завились под такой шапкой.

– Чего это ты чуть из ванной пошла кино смотреть? Даже ужин не приготовила.

– Прости. Сейчас сделаю.

– Да не надо. Сходим куда-нибудь.

Впрочем, тут он посмотрел, какая я растрепанная, и со смехом предложил заказать пиццы. Какое счастье: не сердится. Пока я звонила в доставку, он переоделся. Я решила настрогать хоть самый простенький салатик, и Рё достал из холодильника банку пива.

– Что смотрела?

– «Настоящую любовь».

Он фыркнул:

– Любят же девчонки романтику.

– Этот фильм у мужчин тоже популярен, насколько я знаю.

– Надо же, – хмыкнул Рё и открыл крышку моего ноутбука.

Я испугалась, что он узнает о том, как я искала новости про Фуми, но, к моему облегчению, он увидел только фильм и сразу нажал на воспроизведение.

– Гм. Это что, про бандитов?

Я как раз остановилась на сцене с Кристофером Уокеном в роли мафиози и Деннисом Хоппером в роли бывшего копа. После напряженной паузы раздались выстрелы.

– Жесть.

– Просто сценарий Тарантино писал.

– М, – удивился Рё и присоединился к просмотру.

Я переживала, что с середины фильма он ничего не поймет, но Рё почти не комментировал происходящее на экране. Жевал пиццу и салат, с интересом следил за событиями. Если честно, мне даже показалось, что Тарантино меня выручил.

– Кстати, – вдруг тихо сказал он, откусывая еще кусок пиццы. – А это что?

– Где? – спросила я, не отрываясь от экрана. Один из мафиози пытался выбить из Алабамы, куда они с Кларенсом дели чемодан. Я знала, что дальше будет кровавая сцена.

– На полке какой-то хрустальный бокал.

Я вздрогнула. Это он про старинный «Баккара», который мне днем подарили в антикварной лавке. Я хотела рассказать, как только он вернется домой, но вылетело из головы. Тут я поняла, что он весь вечер думал о странной находке, потому что сейчас бокал стоял у Рё за спиной, вне поля зрения. Сам же он как ни в чем не бывало смотрел фильм.

– Днем выбиралась за покупками.

– Ты редко несешь домой всякую фигню.

– Строго говоря, это посуда.

– А почему один?

– М?

– Мы же вместе живем. Надо покупать посуду парами.

Он по-прежнему не отрывался от экрана и говорил очень спокойно. Тем временем Алабаму избивали. Она подняла измазанную в крови голову, с улыбкой показала мафиози средний палец и послала на три буквы. Какая крутая. Мне хотелось взять с нее пример и прямо заявить Рё: «Есть что сказать – говори прямо». Интересно, как бы он отреагировал?

– У папы был такой же, и меня захлестнули воспоминания, – честно призналась я, и парень обернулся ко мне:

– Да?

– Угу. Старинный «Баккара». Ему нравилось пить из такого виски. Клал большую глыбу льда и наслаждался.

Наконец Рё улыбнулся:

– Ясно. Мне бы такой же.

– Извини.

– Да ничего. Не извиняйся.

Он погладил меня по голове, как маленькую.

– Точно… Ты же рано лишилась отца? – Посмотрел на меня с нежной привязанностью. – Может, мне тоже виски попробовать?

Потом он вернулся к фильму. Там Алабаму как раз швыряли головой через стекло. Она отбивалась насмерть. Затем подожгла мафиози из баллончика. Вскочила на охваченного огнем мужчину и принялась палить. Рё смотрел на этот кошмар с веселой улыбкой. Ах. Теперь ясно.

Какая разница, что он подключился только с середины: фильм его все равно не интересовал.

В Calico всегда царила тишина, как на морском Дне.

Один посетитель сидел спиной к залу у стены и читал книгу. Кто-то уткнулся в телефон. На диване юноша с девушкой заткнули уши наушниками и закрыли глаза. Пусть они пришли вдвоем, но каждый замкнулся в одиноком мире. Здесь собрались сплошь отбившиеся от общего косяка рыбы.

Я заняла свое привычное место с видом на барную стойку и читала книгу, которую только-только купила, – новинка любимого автора. Однако от текста то и дело отвлекалась на Фуми. В сумке завибрировал завернутый в летний шарфик телефон. Вибрация мягкая, но без ткани звук слишком явственно разносится по залу. Я сбилась со счета, какое это уведомление. Ведь Рё же думает, что я на работе и не могу прочитать сообщения. И все равно пишет и пишет.

В последнее время он стал как шелковый. По дороге с работы покупал дорогое мороженое и пиво. А недавно даже ванну помыл – впервые за все время нашей совместной жизни. Он носил тяжелые покупки и менял лампочки, но никогда не утруждал себя готовкой и уборкой. В общем, я никогда не забывала, что он бабушкин баловень.

Меня это никогда не напрягало. Но… Тут дверь открылась, и в зал вошел новый посетитель. Я машинально бросила на него взгляд… и обомлела. На пороге оглядывался по сторонам Рё в деловом костюме. Едва он заметил меня, как, ничуть не удивленный, поднял руку.

– Откуда ты?..

Под моим полным непонимания взглядом Рё присел напротив.

– Поехал к твоему кафе. Захотел посмотреть, как работаешь. Форма у вас хорошенькая.

И? Как ты здесь-то очутился? Голова шла кругом.

– И тут вдруг на станции увидел тебя. Удивился, потому что думал, что ты на работе.

Мне хотелось спросить: «И что, ты за мной проследил?» – но я прикусила язык, потому что, как ни погляди, первой его обманула я. Сперва прочитать ему отповедь или извиниться?

– Немного испугался, когда ты вышла на незнакомой станции.

Рё улыбнулся, но только губами: глаза не улыбались. Значит, сперва извинюсь:

– Прости.

– За что извиняешься? Ты просто заглянула в кофейню.

Так и есть. Но если ты так считаешь, то можно и не давить на меня своей улыбкой.

Я запоздало сообразила, что сижу в Calico вот уже двадцать минут. А он где провел все это время? Почему сразу не зашел за мной? Видимо, считал, я кого-то жду, и решил выждать? Все больше слов замирало на языке, и я крепко стиснула зубы: хоть одно не удержу – и мы устроим тут сцену.

– Добро пожаловать. – Фуми подкрался к нам бесшумно и поставил на стол воду и полотенце для рук. – Что будете заказывать?

– А что посоветуете? – спросил Рё не столько у него, сколько у меня.

– У каждого свои вкусы.

– Сараса что взяла?

– Номер один.

– Тогда мне его же.

Рё посмотрел на Фуми, а я уже обмерла. Пока хозяин кофейни не вернулся за стойку, я и вдохнуть не смела. Меня при нем назвали Сарасой! А он даже не вздрогнул. Если он не узнал меня в лицо, то имя уж вряд ли забыл.

– Странное место, – проворчал Рё, оглядываясь по сторонам. – Обычно работают с восьми утра до пяти вечера, а не наоборот.

Он изучил меню, в котором под пятью позициями были мелко напечатаны часы работы. На нас украдкой бросил взгляд гость, который сидел у стенной стойки. Как когда-то Хирамицу, Рё не вписывался в атмосферу заведения.

– Планы поменялись? – тем временем спросил он.

Я ждала этого вопроса, но все равно вздрогнула.

– Отпустили пораньше, я так понимаю? – подсказал он, не дожидаясь моего ответа.

– Угу, – кивнула я. Не пойму: он искренне так считает или нет?

– На выходных пойдем за покупками?

– За какими?

– Кофейных зерен купим. Дриппер там, кофейник.

– У нас свой есть.

– Какой-нибудь покруче. Ты, оказывается, любишь кофе? Тут явно собираются кофейные маньяки. Это насколько человек уверен в своих силах, что у него тут каких-то три бленда? Хотя удивился. Я не знал, что ты любитель выискать необычную кофейню.

Рё достал телефон и открыл какой-то сайт со специализированным оборудованием. Пролистывая каталог, бормотал себе под нос что-то вроде: «Офигеть, прям набор химика! Тоже, что ли, лабораторию завести?»

Я дождалась, когда Рё допьет свой кофе, и поспешила убежать из Calico. Он удивился, когда я вызвалась сама заплатить за нас обоих. Обычно в кафе расплачивался Рё. Он считал недостойным мужчины позволять женщине прикасаться при нем к кошельку. Я, отступив чуть подальше, смотрела, как хозяин заведения нас рассчитывает.

Фуми не смотрит на гостей. Но сегодня я наконец поняла, что у него на душе.

Он делает вид, будто меня не замечает.

Именно этой правды я боялась больше всего. Теперь он точно знал, что меня зовут Сараса, но держался ровно так же отстраненно, будто бы говорил с нажимом: «Я вас не знаю». Насколько же мне было бы легче, если бы он просто запретил мне появляться в кофейне! Однако Фуми стер меня из своей жизни. Отказал мне даже в ненависти и отвращении. С каждой ступенькой по видавшей виды лестнице, ведущей вниз, от меня все дальше отлетала душа.

– Я проголодался.

– Придем домой – что-нибудь приготовлю, – рассеянно пообещала я, но Рё предложил поужинать в кафе, и мы завернули в раменную у станции. Он заказал себе гёдза с пивом. Мне показалось, он в необыкновенно приподнятом настроении. Болтал сплошь о кофе. Я же только угукала и задумчиво мычала, всеми силами пытаясь удержать в единой связке растрепанные чувства.

Дома я первым делом приготовила ванну. Отчаянно хотелось полежать в теплой воде. Облокотившись на бортик, я следила, как наливается вода, как вдруг с кухни раздался оглушительный звон. Я вышла взглянуть, что стряслось, и увидела у ног Рё осколки нашего кофейника. Он смотрел на них пустыми глазами.

Я так и не набралась духу его окликнуть, и Рё сам поднял голову:

– Хотел кофе налить. Прости, не удержал.

От улыбки, больше похожей на маску, у меня по спине пробежал холодок.

– В общем… Как бы сказать… Заранее прошу прощения, если примете мои слова за домогательство, но я считаю, что обязан спросить.

Менеджер уже долго разливался соловьем и никак не переходил к сути дела. Он вызвал меня в кабинет сразу, как только я пришла на работу, и озабоченное выражение его лица только усиливало мои недобрые предчувствия. Вот бы он перестал уже юлить и сказал все как есть.

– Я уволена? – спросила я о том, чего боялась больше всего.

– Конечно, нет! Канай, вы ценная боевая единица, без вас нам придется туго.

– Тогда в чем же дело?

– Просто, понимаете… Канай… Кажется, у вас не совсем ладно идут дела с молодым человеком…

У меня сделалось пресное лицо. Да это чистейшей воды домогательство, больше ни за что его слова «принять» нельзя.

– Я не в том смысле! Понимаете, нам вчера позвонил какой-то мужчина, который представился вашим женихом, и просил сказать расписание ваших смен. Разумеется, втайне от вас.

Я потеряла дар речи.

– Конечно же, мы ему ничего не сообщили. Мы даже не знаем, правду ли он сказал. Времена нынче неспокойные.

– Простите, пожалуйста, за беспокойство, – пролепетала я, сгибаясь в поклоне.

– Какое там беспокойство. Просто… Это правда был ваш молодой человек?

Я стиснула ладони на бедрах в кулаки:

– Думаю… да.

Менеджер сперва замолк, а потом вздохнул:

– Ясно…

Тема исчерпала себя, и он только бормотал одно и то же слово. Я пообещала:

– Я с ним поговорю и попрошу не доставлять никаких хлопот заведению.

– Конечно. Но я за вас переживаю…

Тут в дверь постучали, и кто-то из ребят на неполной ставке крикнул, что пора открываться.

– В общем, поберегите себя, хорошо?

Я вышла в зал вслед за менеджером.

– Андзай, прости, что оставили одну тут все готовить…

– Да ничего! А ты за меня на смену вышла.

Она приводила в порядок стойку с разливными напитками. Я к ней присоединилась и стала расставлять бокалы.

– В сравнении с сортировочным центром тут настоящая благодать! Наелась той работой по горло.

Андзай в одиночку растила дочь, и еще совсем недавно она вкалывала сразу на двух местах.

– Еще мне в кризисном центре не понравилось. Так себе работка: если бы нас хоть раз поймали, могло здорово достаться.

– Что за кризисный центр?

– Помогают сбежать людям, оказавшимся в сложной жизненной ситуации. Конкретно мы организовывали переезды.

– Надо же, и такое есть.

– Это парень подруги свое дело открыл. Я устроилась к ним в офис: слышала, платят хорошо. Но бухгалтер из меня не ахти, так что долго не продержалась. Мне же еще дочку растить, и на двух стульях сложно усидеть. Ну да ладно! Ты лучше скажи: у вас с парнем все нормально?

– А?

– Тебя же менеджер за этим вызывал? Что парень пытался вызнать расписание смен. Вот это он, конечно, настырный. У меня как раз перерыв был, так что я слышала весь разговор. Он представился женихом. Что, правда женитесь?

– Как сказать, – расплывчато отозвалась я.

Прежде у нас с Андзай не пересекались графики, нам и говорить толком не доводилось. Будет неприятно, если она окажется одной из подруг Хирамицу.

– Он, кажется, решительно настроен! Приятно, когда тебя так любят.

Я невольно к ней обернулась:

– «Приятно»?

– Он у тебя настырный, конечно, но это тоже своего рода проявление любви. Такие, как мы с тобой, зависят от своих мужчин. Так что лучше уж пусть любит и женится. Тебе же столько горя пришлось хлебнуть… Ой, прости. Я подслушала, что говорят, и прочитала в интернете.

Она так беззаботно щебетала, что я даже не успела рассердиться.

– Мне те еще родители достались, не детство, а ад какой-то. Я даже в старшую школу не пошла: выскочила замуж в восемнадцать и сбежала из дома. Сразу как камень с души. С родителями даже после развода больше и не общалась, и если кто мне и поможет, то текущий парень. Еще друзья, конечно, но их слишком грузить не хочется, – призналась она, старательно протирая столешницу. – Твоему сколько?

– Двадцать девять.

– Кем работает?

– В сфере строительства.

– На постоянном контракте?

– Угу.

– Старший сын?

– Единственный.

– А семья приличная?

– Сельское хозяйство.

– Офигеть, это джекпот!

– Да?

– Сама посуди! У семьи своя земля, работа приличная. Канай, не упусти его! Даже если настырный, прости его: зато точно любит. После свадьбы даже идеальный мужчина будет только терять в твоих глазах. И жена в глазах мужа – тоже! Брак – это вообще такая система, в которой супруги друг друга обесценивают. Зато деньги всегда в цене! – сердито заключила Андзай. – Парень нужен девушке без семьи не для любви, а для стабильности. А вдруг переезд? А вдруг болезнь? Надо, чтобы было, кому за тебя поручиться. Друзья-то за тебя никакие документы не подпишут. Точнее, они бы, может, и подписали, но кто ж им даст! – тараторила Андзай, явно наученная горьким опытом. Я со многим была согласна и на протяжении ее монолога только кивала. – Завидую! Мне с ребенком еще сложнее. Мужчины остерегаются разведенок с прицепами. Зато ты, Канай, без лишнего груза. Не упусти парня!

С этими словами моя коллега бросила тряпку в мусорку.

В четыре часа я закончила работу и поехала в Calico. Все кафешки вокруг станции уже закрылись после обеда и замерли в ожидании вечернего наплыва гостей из близлежащих офисов. Я миновала оживленный квартал и шагнула в тихий уголок. Еще не пробило и пяти, но роллеты в антикварном магазинчике на первом этаже были уже опущены. Может, хозяин в самом деле часто закрывался пораньше, а может, магазин вообще больше не работал. Интересно, как там сейчас тот элегантный старик, от которого пахло лекарствами?

Я купила в круглосуточном магазинчике сэндвич с чаем и отправилась в парк. Присела на лавочку с видом на воду, и, пока наблюдала за катамаранами в форме лебедей, неподалеку примостился мальчик лет десяти. Судя по сумке, собирался на дополнительные курсы. А пока откинулся на спинку, как уставший офисный работник, и уснул. В какой-то момент он ненадолго открыл глаза, не меняя позы, и вскоре снова провалился в дрему. Ресницы у него длинные, как у куклы. Я про себя пожелала мальчику, чтобы никто его не будил и он урвал хоть лишнюю секундочку сна.

Потихоньку летнее солнце закатывалось, и я ждала, когда же пробьет восемь. И вот мой юный сосед проснулся в третий раз, в панике проверил часы и кроликом унесся по своим делам. Вот и минул для него час покоя. Я тоже пошла к Calico.

Поднялась по темной лестнице и толкнула ведущую в кофейню к вычеркнувшему меня из памяти Фуми деревянную дверь, которая показалась на этот раз необыкновенно тяжелой. Передо мной она закрыта, и я печалилась, ведь успела привязаться к этому месту как к родному. Почувствовала себя собакой, раз за разом возвращающейся к хозяину, который только вышвыривает ее за порог.

Один из комментаторов под тем роликом, где маленькая Сараса зовет Фуми и отчаянно тянет к нему ручки, представился профессиональным клиническим психологом. Он написал целое эссе: якобы иногда предельный стресс и опасность могут спровоцировать в жертве появление симпатии по отношению к преступнику, потому что психика замещает страх привязанностью. Это один из возможных защитных механизмов, и девочка в ролике глубоко травмирована. Ей, чтобы прожить нормальную жизнь, необходима интенсивная терапия.

Одна часть меня жутко разозлилась: как он смеет что-то там утверждать, если ничего не знает? А вторую захлестнула тревога: какой-то незнакомый человек без спроса раскладывает мою душу на составляющие и гадает, что творится в моей голове. Я сама перестала себе верить и усомнилась: а кто же я на самом деле? Мои слова долго не достигали ничьих ушей, и разрешить сомнения, видимо, теперь уже под силу только Фуми.

Может, это я сумасшедшая?

Что, если я ошибаюсь, а они все правы?

Я не настолько сильная, чтобы доказывать свою правоту всему миру. Не настолько умная. Вот и надеюсь на помощь второго напрямую замешанного в этом деле человека. Хотелось спросить у него: «Я ведь права?» И в душе я раз за разом задавала этот вопрос тому, кто вычеркнул меня из своей жизни.

В начале десятого посыпались сообщения от Рё. Переживал: я даже не предупредила, что сегодня так припозднюсь. В Calico я обычно не читала, что он пишет, но сегодня все было совсем иначе.

Тебя нет дома. Волнуюсь.

Где ты?

Если в Calico, я тебя встречу.

По дороге домой где-нибудь поужинаем.

После третьего сообщения я решилась на короткий ответ:

Мне сказали, ты звонил узнать расписание моих смен.

Он тут же отреагировал:

Я переживал.

Почему?

Ты в последнее время странная.

Чем?

Внезапно ударилась

в трудоголизм,

ходишь по кофейням без меня.

Разве это странно?

Следующее сообщение пришло не сразу.

Сараса, ты изменилась.

Раньше ты не перечила.

Я задумалась: надо же, не «перечила». Мне вспомнился тот мальчик с набитой сумкой, который так вымотался, что уснул. Он, наверное, тоже никогда не перечил.

Я поехал к тебе.

Ты же в Calico?

Нам надо поговорить.

Уже выхожу.

Значит, жду.

Береги себя.

Я осушила чашку и ушла… только чтобы переместиться в бар напротив. Присела у окна, выходившего на кофейню, и написала:

Сегодня домой не вернусь.

Где-то через полчаса прибежал Рё. Он ворвался в Calico и сразу вышел. Огляделся по сторонам, и я вздрогнула, когда он пнул стоящий неподалеку автомат с напитками. Потом он быстрым шагом ушел обратно к станции. Теперь мне еще меньше хотелось возвращаться домой.

Бар работал только до трех, а потом мне пришлось стоять в переулке. Я смотрела, задрав голову, на Calico. В этом не было особого смысла, но мне просто хотелось побыть где-то рядом. С таким же чувством дети плачут о конфетах, которые им никогда не заполучить. Только я уже выросла и разучилась плакать, поэтому просто стояла.

В начале шестого едва различимый свет в окнах кофейни погас, и вскоре показался Фуми. Не один: с ним шла девушка – наверное, чуть постарше меня. Черное каре: она не высветляла волосы, казалась серьезной и умной. Спутница о чем-то с ним говорила и естественным движением взяла Фуми под локоть.

– Извините! – окликнула я их неожиданно в том числе и для самой себя.

Пара обернулась, и я тут же пожалела: что же я натворила? Девушка смотрела на меня с легким изумлением.

– Ты… меня помнишь? – спросила я, глядя в упор на Фуми.

Пара секунд, что он размышлял перед ответом, показалась мне вечностью.

– Вы часто к нам заходите, – буднично ответил хозяин кофейни. Случилось то, чего я боялась больше всего: на его лице не отразилось даже неприязни. У девушки – пропорциональная смесь опаски и сочувствия. Видимо, я уже не первая гостья, осмелившаяся проявить к Фуми какие-то чувства. Он тем временем кивнул, и они со спутницей ушли.

Я рассеянно глядела им вслед. Они зашли в дом практически по соседству с кофейней. Судя по тому, что открыли кодовый замок ключом, это новый дом Фуми.

На третьем этаже с правого края зажегся свет. Видимо, там он и живет. А может, не «он», а «они». Интересно, это возлюбленная Фуми? Но ведь она же взрослая. В интернете писали, только что у Фуми есть брат, про сестру – ни слова. Может, более дальняя родственница. Или подруга. Я вздохнула и заставила себя остановить эти мысли.

Хорошо, если возлюбленная.

Значит, ему больше не так тяжело.

Больше никто не тычет ему в спину пальцами просто за то, что он Фуми.

Хорошо, если он научился любить взрослых женщин. Я всю жизнь желала ему счастья, и теперь у меня отлегло от сердца. Правда, вместе с облегчением накатило невыносимое одиночество. У меня больше нет своего места, и девятилетней девочки, которая крепко держится за руки с девятнадцатилетним Фуми, тоже больше нет. Я снова вспомнила, что та сказка давно закончилась.

Воспоминания крепнут, если их есть с кем разделить. Однако теперь память о тех двух месяцах нести мне одной. Но выдержат ли руки такой груз счастья? Кому нужна лишняя тяжесть? Уж проще их отпустить.

«Подсудимая признается виновной в тяжести! Занимает руки», – постановила мама и бросила меня. Наверное, она до сих пор где-то ходит, размахивая свободными руками. Я так не умею. Как же завидно! В детстве я мечтала поскорее вырасти, выйти замуж за человека, похожего на папу, и жить так же весело и беззаботно, как мама. Тогда эти грезы казались очень близкими – просто руку протяни! А теперь унеслись в недостижимые дали.

Мой взгляд поднялся выше, выше, чем квартира Фуми. Летом светает рано, и на востоке уже занималось пламя, яркое, как розовые лепестки. И все же на землях ночи пока еще оставалась белая луна.

Скоро она исчезнет. Мы с ней похожи.

Я глядела на бледную луну глазами преступника, ждущего, когда же его обезглавит палач.

И все же она не исчезала, и голова пока еще крепилась к шее на последнем лоскутке кожи.

Я чуть вздремнула в интернет-кафе и прямо оттуда поехала на работу. В раздевалке Хирамицу заметила, что я какая-то бледная, и я нарумянила лоснящиеся, но на самом деле пересохшие щеки.

Во время перерыва я проверила телефон и обнаружила больше десяти сообщений. Я даже читать не захотела и просто выключила экран. Наши с Рё весы уже никогда не достигнут равновесия.

«Приятно, когда тебя так любят», – вспомнилось мне.

Не уверена, что он меня любит. И что я сама его люблю. В голове из-за недосыпа витал туман, и я мучительно размышляла, готовить ли сегодня ужин. И сама удивлялась, как в такие минуты вообще можно размышлять о какой-то там еде.

Казалось, четыре часа никогда не наступят. Но вот наконец я смешалась с другими освободившимися сменщиками и плелась вместе с ними к служебному выходу… Тут я вздрогнула. Меня дожидался Рё.

– Привет, Сараса.

– Ты что тут делаешь? А как же работа?

– Совещание рано закончилось, и я решил не возвращаться в офис.

Мимо нас прошли мои коллеги во главе с Хирамицу:

– Канай, до встречи!

Но смотрели они на самом деле не на меня, а на Рё. Он с улыбкой кивнул им, и женщины просияли. Я знала, что сегодня они собираются все вместе посидеть в кофейне. Тут к гадалке не ходи: будут только нам с Рё перемывать все косточки. Мышцы еще больше потяжелели.

До самого дома Рё не проронил ни слова. Он открыл дверь квартиры, но как только я хотела шагнуть следом, схватил меня за запястье и втащил, так что я упала в прихожей. Больно ударилась локтем и от немеющей боли даже не смогла закричать. Пока я дрожала и пыталась подняться на колени, слух резанул щелчок закрывающегося замка.

– Где ты вчера была? – спросил Рё, присаживаясь рядом на корточки. – Почему не отвечала?

Спокойствие его голоса только сильнее меня напугало.

– Сараса, ты странно себя ведешь.

Я робко на него взглянула.

– У тебя появился другой?

Я качнула головой.

– Хозяин Calico?

Снова качнула головой. Да, Фуми мне очень нравится, и, когда я увидела его с той женщиной, мне показалось, что какой-то важной части меня не стало, но точно не в том уголке сердца, который я бы назвала любовью. Если уж искать сравнения, скорее подошли бы другие слова – «заповедные земли». Так точнее всего.

Я хотела подняться, но Рё схватил меня за плечи и придавил.

– Отпусти.

– Ответишь – тогда отпущу.

От боли и духоты меня прошиб пот. Мокрая щека прилипала к полу.

– Я и так отвечу, отпусти.

– А вдруг ты снова сбежишь?

– Перестань!

Я рывком попыталась сесть, но Рё придавил меня только сильнее. Сдавило в груди. Коридор погрузился в тишину, которую нарушало только наше тяжелое дыхание, воздух все уплотнялся. Но, когда я уже чуть не теряла сознание, у Рё зазвонил телефон. Веселенькая мелодия отчаянно не подходила нашему положению.

Рё не шелохнулся. Телефон умолк, но потом зазвонил снова. Наконец мой сожитель, все еще прижимая меня к полу, вытащил трубку из кармана пиджака.

– Извини, не могу говорить, потом перезвоню.

По тону я поняла, что это либо отец, либо бабушка. Рё явно собирался отключиться, как вдруг его лицо переменилось. Он меня отпустил.

– Как она? Конечно. Понял, приеду.

После разговора глаза у Рё растерянно блуждали: он явно не знал, как ему быть.

– Что случилось? – спросила я, с трудом поднимаясь, и Рё посмотрел на меня со слезами в глазах:

– Бабушка потеряла сознание. Ее увезли на скорой.

– Значит, надо собираться и ехать к ней.

Однако Рё не шелохнулся.

Когда я решила, что пора вставать, он схватил меня за руку:

– Поехали со мной.

– Что?

– Бабушка очень хотела с тобой познакомиться.

– Но…

– Пожалуйста! Я не могу приехать без тебя.

Как ребенок, ей-богу. Впрочем, он в самом деле скуксился, как растерянный мальчишка, и только крепче вцепился в мою ладонь.

– Ладно… – наконец согласилась я. – Только переоденусь и соберу вещи. Твои и мои.

Рё все равно не отпустил, и я осторожно положила руку ему на голову. Ласково погладила его, как будто утешала малыша. Постепенно он разжал пальцы. Я гладила его волосы, пока он совсем меня не отпустил.

Мы вышли на вокзале в Кофу, поймали такси и поехали прямиком в больницу. За зданием высились овеянные прохладой горы, но тут, в низине, наоборот, скопился характерный жаркий воздух. Казалось даже, будто он застревает в горле.

К нашему приезду состояние бабушки стабилизировалось. Однако отец, по всей видимости, считал, что на этот раз она не выкарабкается. Он попросил у Рё прощения за то, что оторвал от дел.

– Вы тоже простите, Сараса, что так неожиданно… – Отец возле спящей старушки поклонился. – И спасибо, что присматриваете за Рё.

– Что вы, что вы! – поклонилась в ответ я. Что еще сказать этому простоватому мужчине, я даже не представляла. Если бы у нас все шло гладко, я бы наверняка нашла какие-то слова, но теперь?

Рё тем временем не отрывал глаз от бледной бабушки.

Тут в дверь постучались:

– Простите! Мы тоже к госпоже Накасэ…

В палату вошли пожилая дама и девушка. Мне представили тетю Рё и его двоюродную сестру Идзуми. Они обо мне уже слышали, и тетя улыбнулась и всплеснула руками, какая я хорошенькая. В отличие от брата, она, кажется, замкнутостью не отличалась и немедленно меня смутила:

– Хорошо бы сыграть свадьбу, пока бабушка еще жива. Только не хотелось бы далеко ее увозить, но у нас в прошлом году как раз открыли новый отель, я о нем слышала только хорошее.

– Не могу же я пригласить начальника в такую глушь!

– Брось! Ты все равно потом уволишься и унаследуешь хозяйство, – возразила тетя, и я с изумлением взглянула на Рё: мне он о таких планах ни словом не обмолвился.

– Ну не знаю, – буркнул он, и отец его поддержал:

– Не надо так далеко загадывать.

Мы просидели с бабушкой почти до самого окончания часов приема, а потом съездили поужинать в ресторан авторской кухни. Оказывается, там заранее забронировали столик, и муж тети тоже к нам присоединился. Я в какой-то момент почувствовала, что они собрались представлять «невесту» родне. Тетя даже налила мне пива.

– Я так переживала за Рё. Когда брат рассказал о его девушке, я себе места не находила, но теперь увидела тебя лично и успокоилась. Тебе, конечно, тяжело пришлось, но зато я вижу, какая ты скромная и сильная. Чувствуется, что уже поняла слабости нашего мальчика и готова их принять.

Кажется, она немного захмелела, и в интонациях проскальзывали черты местного диалекта. Я старалась не поднимать глаза и кивать как можно неопределеннее. Чувствовала себя не в своей тарелке.

Сказывалась бессонная ночь, да и алкоголь уже постепенно расходился по организму. Я отошла в уборную, и собственное отражение мне совсем не понравилось. Макияж, который я не смывала на ночь, сильно осыпался, и я страшно осунулась. Какая женщина захочет знакомиться с семьей жениха в таком виде?

Вдруг из груди вырвался странный кашель. Кхе! Кхе! Кхе! Он ужасно походил на смех, хотя мне было совершенно не смешно. Пока я удивлялась, что все это значит, дверь за моей спиной отворилась.

Я обернулась, все так же кашляя, и столкнулась с удивленными глазами Идзуми.

– Все… хорошо?

– Угу… Прошу прощения, – извинилась я, но почему-то смех так и распирал грудь. Идзуми поглядела на меня с опаской и, повернувшись к умывальнику спиной, облокотилась на него. И вдруг нахмурилась:

– Сараса, а это что?

Ее взгляд приковался к локтю, торчащему из-под короткого рукава свободной кофты. Теперь там наливался темный синяк, след недавнего падения. Смех тут же оборвался.

– Рё побил? – спросила девушка почти равнодушно, и я не успела даже покачать головой. – Родители с дядей считают, что Рё. И молчат. Хотя с дядей понятно: он не имеет права его ругать.

– В каком смысле?

– Сразу скажу, чтобы мы друг друга поняли: я люблю Рё. Он же мой двоюродный брат. Но встречаться с ним никогда бы не согласилась. Не переношу мужиков со склонностью к ДН.

– К чему?..

– К домашнему насилию. – Девушка достала из сумочки яркую помаду и принялась подновлять макияж. – Он бывшую в больницу отправил.

Та выбежала из квартиры после ссоры, споткнулась на лестнице и расшибла голову. В этом никакой вины Рё не было, но медики обнаружили по всему телу и другие синяки, о чем и доложили в соответствующие органы.

– Дядя тогда тоже к следователям ездил, ужас что было. Рё, разумеется, все объяснил. Якобы она ему изменяла. Она настаивала, что нет. В общем, все как у всех. Но вот бьют девушку, в том числе ногами, уже далеко не все. Так что я его не выгораживаю, будь он хоть трижды травмирован.

– Чем травмирован?

– Сараса, ты знаешь, что его родители в разводе?

Я, прикрывая почерневший локоть рукой, кивнула.

– А знаешь почему?

Покачала головой.

– Потому что дядя распускал руки. Ничего особенного, но тетя сбежала от него к бывшему. Она у нас была утонченная натура, таких на селе редко встретишь. Когда все узнали, что этот бывший – хозяин кофейни в городе, сошлись во мнении, что он ей лучше подходит.

Я невольно сжала руку. Хозяин кофейни!

– Ты ведь тоже человек с прошлым? Бывшая Рё была из проблемной семьи, хотя до тебя ей далеко. Он всегда таких выбирает. Наверное, чтобы они его не бросили, как когда-то мать.

– Каких «таких»?

– Которым некуда бежать.

– В детстве он был мамин сыночек, – улыбнулась Идзуми. – Гордился, что у него такая нарядная мама, и, думаю, ее измена и побег оставили в его душе глубокий шрам. Потом бабушка наговорила ему про мать кучу гадостей и сама с него пылинки сдувала. Все смешалось, вот он и вырос таким.

В старших классах, например, он накричал на Идзуми, что у нее в школе слишком короткие юбки. Он бы своей девушке такую носить не разрешил. Видимо, после истории с матерью он считал, что настоящая женщина должна блюсти целомудрие. Девушка скривилась:

– Я понимаю, это все грустно, но зачем повторять за отцом? Какие все-таки люди сложные, – вздохнула она. – Дело, конечно, не мое, но у меня ощущение, как будто родня тебя обмануть пытается, и мне это не понравилось. Прости, что лезу.

– Нет-нет. Спасибо, – поблагодарила я.

Идзуми грустно улыбнулась и ушла в кабинку.

Ночевали мы в родном доме Рё, до которого минут двадцать добирались темными дорогами на такси. На участке, окруженном каменной оградой, прямо под открытым небом стояла машина и сельскохозяйственная техника. Внутри – простенько и бесхитростно: полку в прихожей украшал китайский дракон из дерева, сухоцветы и аляповатые вязаные куколки.

– Сараса, ты, наверное, утомилась? Отдыхай. Рё, помоги гостье расположиться как следует.

Отец проводил меня в комнату для гостей и вскоре удалился в спальню.

– Наверное, вот этот футон подойдет, – неуверенно предположил Рё, доставая матрас.

Еще с утра никто не знал, что вечером будут гости, но постель все равно была мягкая и свежая. За хозяйством в доме, как мне сказали, следила бабушка.

– Ой. Не включается, – нахмурился Рё, безуспешно тыкая во все кнопки на пульте от кондиционера. Кажется, ему было неловко.

– Ничего. Посплю с открытым окном.

– Тогда сейчас…

Он принес банку с репеллентом и круглое блюдо для пепла. Я удивилась: в банке оказались палочки самых разных цветов.

– Вот эта с ананасовым запахом. Это персик, это виноград.

– У меня в детстве были только зеленые.

– Когда с родителями жила?

– Да. У нас была птичка в клетке, которая держала палочки в клювике.

– Вы ее так выдрессировали, что ли? – У Рё глаза округлились.

– Нет, нет! – рассмеялась я. – Не настоящая птичка, керамическая.

– Уф, а я-то испугался.

Теперь мы смеялись оба. Только тут я заметила, как давно такого не было. Рё смущенно достал персиковую палочку:

– Керамическая птичка… Родители любили всякую красоту?

– Соседи говорили, они у меня отмороженные. Но я их обожала.

Рё прищурился. На этот раз я верила, что улыбка неподдельная.

– Тебе которую? – спросил он. Я понюхала все палочки и выбрала виноградную: она показалась самой натуральной. Увы, когда Рё ее поджег, дымок все равно пах ароматизатором. Я чуть закашлялась, и Рё встревоженно спросил, все ли со мной хорошо.

– В детстве я тоже часто кашлял из-за фруктового запаха, – признался он, провожая взглядом дымок. – У нас там дальше фруктовые деревья растут. Многие местные выращивают фрукты. У тети с дядей, например, как раз виноград. А он терпко пахнет, когда созревает, мама не любила этот запах.

– Удивительно, сколько энергии растения пускают в рост.

– Угу. На самом деле, я думаю, дело не только в запахе: ей вообще не нравилось тут жить. О саде позаботься, урожай собери, увези – в пик сезона она приходила домой и падала от усталости. Бывало, ей неделями не хватало сил даже книгу почитать или кино посмотреть.

Рё впервые рассказывал мне о матери.

– Я видел ее фотографии, когда она была молодая. Сразу обращала на себя внимание.

Например, есть снимок, где она курит в полностью мужской компании в кофейне. Слушала джаз, смотрела кино как будто с программы Каннского фестиваля, и одевалась модно, а не как местные тетушки. В детстве я тоже нос задирал. Полная противоположность отцу. – Он переставил блюдо с репеллентом так, чтобы дым не летел на нас. – Отец едва окончил старшую школу, из увлечений разве что сёги[18] и пропустить стаканчик перед сном. Я еще ребенком удивлялся, как они вообще поженились. Родители постоянно ссорились. Мама была остра на язык, отец никогда не мог ее переспорить, время от времени срывался и поднимал руку. Правда, она его за это еще обиднее костерила, – засмеялся Рё, как будто предаваясь дорогим сердцу воспоминаниям.

Его версия событий здорово отличалась от того, что мне рассказала Идзуми. Интересно, в чьих словах больше правды?

Хотя, наверное, правды вообще нет. Каждый видит происходящее по-своему: у Идзуми свой взгляд, у Рё – свой. Мне ли не знать? Мой Фуми совершенно не похож на того, которого знает весь остальной свет. Вот я и мечусь где-то посередине. Может, и у Рё так же?

Впервые мне показалось, что мы друг друга понимаем.

– Прости за все, – извинился он. – Такое больше не повторится.

– Какое?

Мне захотелось, чтобы он собственными словами назвал то, о чем умолчал.

– Я не буду, там, звонить тебе на работу, впадать в буйство… Прости, – снова извинился он, опустив голову.

– Ага, – только и ответила я.

Тогда он крепко сжал мою руку в своей и пообещал:

– Я обязательно сделаю тебя счастливой.

Из окна веял жаркий ветер, и комнату наполнял запах виноградного ароматизатора. У меня в горле тоже сдавило: вроде виноград, больше ни с чем не спутаешь, и все-таки явно не он. Может, с любовью так же? Сколько вообще в мире той «настоящей» любви? Уж, наверное, в разы меньше такой вот, похожей на настоящую, но все-таки искусственной. Все подспудно чувствуют, что что-то не то, но не спешат избавляться от подделки. Настоящая-то на дороге не валяется. И тогда люди решают сделать вид, будто нашли ровно то, что искали, и пожертвовать собой ради этой находки. Может, такова и есть суть брака.

В итоге Рё ушел ночевать в собственную комнату на втором этаже, а я еще долго не сомкнув глаз следила за дымком.

Он обещал сделать меня счастливой.

Но ведь я и сама толком не понимаю, что для меня такое счастье. Я так долго прятала сердце от всего неприятного, что собственные контуры для меня расплылись. Что меня ранит? Что радует? От чего я печалюсь? От чего злюсь?

Не понимаю, но пора двигаться вперед.

Я уселась на футон и, глядя на струйку дыма, твердо решила, что отныне не буду ходить в Calico. Я долго гналась за тенью Фуми, но должна очнуться от этого сна.

– Ну как, Канай, наладилось на личном фронте? – вдруг спросила меня Андзай как-то раз после обеденного часа пик, когда мы убивали время за всякой рутиной. Я обернулась и обнаружила у нее на губах многозначительную улыбочку.

– С чего вдруг такой вопрос?

– А что? Ты перестала выходить по выходным, вся в облаках витаешь.

Я только недоуменно склонила голову набок, а Андзай продолжила:

– Везет же! У тебя буквально на лбу написано, что у тебя есть любимый. И Хирамицу с подружками так и шепчутся, что тебя парень приходил встречать после работы. Сказали, он у тебя красавец, и недоумевали, почему ты с ним сквозь зубы разговаривала.

Андзай признавалась, что она терпеть не может компанию Хирамицу: до смерти завидовала дамам, которые жили фактически за счет мужей и могли каждый день сплетничать за чашечкой чая. Она вообще оказалась человеком довольно прямолинейным.

– Скоро я и твоей любви начну завидовать, и тогда нашей дружбе конец!

Что-то мне подсказывало, что в ее словах – только доля шутки.

В четыре смена закончилась, и мы с Андзай, обе отказавшись от приглашения посидеть с компанией Хирамицу в кафе, вместе отправились на станцию. Дома Андзай готовила ужин для дочки, а с восьми до половины двенадцатого отправлялась на вторую смену в бар.

– Жалко бросать дочку по вечерам, но там и платят хорошо, и мне так легче.

– Главное, что легче, – заметила я, и Андзай посмотрела на меня как на неведомого зверя.

– Какая ты чудачка, Канай. Обычно все жалеют бедную девочку и говорят, чтобы я бросала работу в таких заведениях.

– Меня просто тоже в какой-то момент мама растила одна.

– Надо же, – заинтересовалась Андзай.

– Правда, потом сбежала с любовником и бросила.

Ребенка без родительской опеки мотает во все стороны. Поэтому так важно, чтобы мать справлялась с грузом: жизнь без матери – прямой путь к трагедии.

– Ненавидишь мать?

Я ненадолго задумалась, но все же покачала головой:

– Ненависть – слишком сильное слово. Но мне было очень одиноко, и я очень по ней скучала.

Хорошо, что я тогда была еще совсем маленькая. Я чувствовала себя брошенной и одинокой, но не умела выражать чувства через осмысленные размышления. Так что я еще легко отделалась. Если бы умела пустить всю ту тоску, печаль и унижение на строительство крепостных стен вокруг своей души, могла там запереться и больше никогда не вылезти.

Но это не значит, что чувства прошли бесследно. Они свернулись клубочком в глубине моего сердца и тихо спят бессловесными зверями.

– Вы так с тех пор и не виделись?

– Угу. И даже не созванивались.

Если так подумать, может, ее категоричная неприязнь к тяжестям – обратная сторона слабости. Но, увидев репортаж о моем похищении, она бы все-таки позвонила. Раз нет, я заключила, что она, видимо, где-то за границей, и опустила руки. А может, я просто хотела верить в лучшее.

Мы с Андзай разошлись, я зашла в супермаркет за продуктами и оттуда – домой. Чуть отдохнула и приготовила ужин, а дальше оставалось только дожидаться Рё. Моя жизнь вернулась в прежнее русло, то самое, по которому текла до Фуми.

На второй день нашего визита в Яманаси бабушка пришла в себя, и я сходила с ней познакомиться. Она попросила прощения, что наша первая встреча происходит в больнице, захотела в следующий раз угостить чем-нибудь вкусненьким, много рассказала о детстве Рё. В каком-то смысле взяла с меня обещание, что я выйду за ее внука, и я не собиралась нарушать наш негласный договор, если только не случится чего-то совсем из ряда вон.

Разделавшись с делами, я включила ноутбук. Вместо походов в Calico я стала каждый день искать что-нибудь о Фуми. Знала, что за пятнадцать лет о нем не написали ничего нового, но этот ритуал стал для меня своеобразным транквилизатором.

Значит, на лбу написано, что есть любимый? У Андзай, оказывается, зоркий глаз. Я не видела в Фуми мужчину, но если кто и похитил мое сердце… Все мысли были именно о нем. Не особо содержательные – не содержательнее моих поисков. Но только бессмыслица и поддерживала во мне жизнь. Иначе я бы с грохотом обрушилась на подмостки, как марионетка с перерезанными нитями.

И вдруг палец на сенсорной панели замер. На том самом сайте, посвященном преступлениям, который я часто смотрела, напротив «Похищения малышки Сарасы Канай» появилась отметка об обновлении. Я открыла статью.

Вчера ночью на страницу загрузили фасад того дома, в котором располагалась Calico, и фотографию Фуми, наливающего кофе. Лица не разглядеть, потому что неизвестный, судя по всему, снимал из-под полы. Однако я без труда узнала долговязую фигуру.

Я шумно сглотнула. Потянулась за холодным чаем, но неправильно оценила расстояние до стакана и опрокинула его. Золотистая жидкость разлилась по столу и закапала на пол. В голове промелькнуло, что надо вытереть, но я не отрывала глаза от экрана.

Каждый раз, вбивая поисковый запрос, я боялась увидеть что-то новое. Выходит, даже пятнадцать лет спустя еще остались люди, которые не забыли то дело и следят за новостями. Мне не верилось, будто еще кто-то, кроме меня, не утратил интерес, но вот, похоже, есть и такие: Фуми начал новую жизнь, но кто-то пытается ее разрушить.

За что?

Дело давно закрыли. В нем вообще не было пострадавших. Фуми расплатился за преступление, которого не совершал, а теперь у него вообще взрослая возлюбленная, он даже больше не педофил! Я сразу вспомнила эту волевую девушку с черным каре. Пусть наши с Фуми пути разошлись навек, но у меня груз с сердца упал, когда я увидела, что у него все устаканилось.

Во мне поднялось что-то темное: захотелось смести со стола и опрокинутый стакан, и ноутбук, но я сдержалась. Фуми наконец нашел счастье в разрушенной до основания жизни. И я помешаю любому, кто попытается его отобрать.

На следующий день после работы я отправилась к Calico. Ни кофейня, ни антикварный магазинчик на первом этаже не работали, и я притаилась в переулке напротив. Раз есть фотографии, значит, неизвестный злоумышленник сюда приходил. А раз так, может прийти снова.

Я собиралась его вычислить и попросить перестать заниматься глупостями. Впрочем, наверное, человек, которого остановили бы мои слова, вообще не стал бы таким заниматься. Кто он? Зачем? Прошло целых пятнадцать лет, и я не верила, что какой-то незнакомец, не имеющий к нам никакого отношения, мог придумать себе такое развлечение.

До шести я не заметила ни одной подозрительной личности и пошла к дому Фуми. Ведь преследователь не мог за ним не проследить. А значит, мог узнать, где живет его жертва. Как только я это поняла, перешла на рысцу и к цели прибежала уже запыхавшаяся и взмыленная.

Подняла голову. Белые ровные стены. На угловом балконе третьего этажа сушились белые рубашки. Те самые, которые Фуми всегда носил в зале.

Он прекрасно умел стирать и убирать. Всегда разделял белье по цветам и гладил даже мои хлопковые платьица. Я, как настоящая неряха, валялась в них как попало, поэтому ткань быстро мялась, а Фуми все равно гладил. Он всегда все делал как следует, даже если знал, что его труды бесплодны. Белые рубашки колыхались в лучах вечернего солнца.

Я обошла все вокруг, но ни один человек не привлек моего внимания. Однако я не сомневалась, что злоумышленник захочет снять лицо жертвы поотчетливее, раз уж пустился в погоню. А значит, самый соблазнительный момент для него – поймать Фуми по пути на работу. Я решила до этого времени никуда не отлучаться. И вот, пока я мялась на краю мощеного тротуара, навстречу показалась знакомая женщина. Я слишком поздно сообразила, где видела ее, – и вот наши с возлюбленной Фуми глаза встретились.

– Я… тебя знаю! – Она нахмурилась и спокойно меня отчитала: – Что ты делаешь? Сначала поджидала у кофейни, теперь к Минами домой притащилась?

– Минами?..

– Ты что, преследуешь человека, хотя даже не знаешь его по имени? – не поверила своим ушам женщина.

Значит, это она о Фуми. Я слышала, что преступники, очутившись на свободе, меняют имя. Видимо, он так и поступил. И теперь Минами – это либо его новое имя, либо фамилия.

– Ты хоть понимаешь, что занимаешься стал-кингом?

У меня чуть челюсть не отвисла. Нет же: я пыталась поймать его преследователя, настоящего сталкера. А чтобы его поймать, надо выследить. И только тут до меня дошло, как сильно мои действия напоминали то, от чего я хотела избавить Фуми.

Пока я колебалась между осознанием правоты собеседницы и абсурдности ситуации, женщина покачала головой:

– Еще раз тебя увижу – вызову полицию, – отрезала она, пригвоздив меня взглядом к месту.

Каре, выровненное по линии челюсти, под вздохами летнего ветерка казалось остро наточенными лезвиями.

Я вняла предупреждению. Она правильно меня опасается. Неважно, какая вода наполняет сосуд: главное, что сосуд – в форме сталкера. Повзрослев, я сокрушалась о своей детской глупости, но, судя по всему, ума-то у меня за все эти годы как раз и не прибавилось.

С того самого дня я больше не приближалась к Фуми и перестала отслеживать, что пишут в интернете. И чтобы себе не изменить, придется научиться наконец и силе, и уму.

– Так странно: чем сильнее запрет, тем больше хочется увидеться с человеком, – сказала Андзай, и у меня по коже пробежал холодок.

По дороге с работы она попросила зайти в кафе, чтобы со мной о чем-то посоветоваться.

– Знаешь, я сейчас кое с кем общаюсь, – продолжила она, и я наконец поняла, что предыдущая реплика была не обо мне. – Он женат, но брак разваливается, и сейчас они живут раздельно. Так что я не то чтобы его отбиваю, но ведь формально это все-таки измена! Поэтому я сказала себе, что нельзя всерьез увлекаться.

Я только кивнула в ответ на неожиданное признание.

– Но тебе не кажется, что, когда себе такое говоришь, значит, уже слишком увлеклась?

О, как я хорошо ее понимала.

– Кажется, – серьезно кивнула я, и Андзай с энтузиазмом продолжила рассказ.

Мужчина тоже считал, что чрезмерно привязываться к Андзай не стоит: чтобы серьезно развивать отношения с матерью-одиночкой, сначала надо найти ответ на вопрос, готов ли он растить чужого ребенка.

– У нас все совсем не безоблачно.

– Угу.

– Поэтому я совершенно не рада, что все так завертелось.

– Что завертелось?..

– Ну, искра, буря…

– Ничего не понимаю, – честно призналась я, и Андзай закатила глаза:

– Роман у нас! – пояснила она. – Ты что, совсем таких вещей не понимаешь?

– По-моему, понимаю.

– А по-моему, нет. Вы же с парнем любовью занимаетесь?

– Что?..

– Ну ясно же, что у вас в этом плане все хорошо!

Я ничего не ответила. На самом деле с самой поездки в Яманаси мы просто тихо и мирно уживались вместе. Хоть я и чувствовала, что в этом затишье притаилось, опасаясь лишний раз всколыхнуть воду, нечто тревожное.

– Счастливые люди иногда так туго соображают! – притворно вздохнула Андзай. Мне нравилась ее легкая бестактность: моя коллега распахивала все двери на своем пути, не успев надумать ничего лишнего. – В общем, можно я тебе на два денечка Рику сдам?

От внезапной смены темы я окончательно растерялась.

– Мы с ним хотим отправиться в маленькое путешествие.

А, так вот к чему она на самом деле вела.

– Ей уже восемь, она довольно самостоятельная. С ней не будет много хлопот. Пожалуйста! – взмолилась Андзай.

– Я не против. Но надо спросить у соседа.

Тем же вечером я обратилась к Рё с тем же вопросом, и он неожиданно легко согласился. С партнерами по бизнесу он всегда держался запросто, но я знала, что он четко блюдет собственные границы. Например, хотя мы уже долго жили вместе, у нас в гостях еще ни разу не бывали друзья. Что, впрочем, меня только радовало, потому что я была такая же.

– На два дня и одну ночь, так? Пусть приводит.

– Спасибо. Тогда я передам Андзай, что ты разрешил.

– В выходные обещают хорошую погоду. Посмотрю в интернете, куда ребенка можно сводить, – сказал он и в приподнятом настроении открыл ноутбук.

В субботу к дому подъехала машина любовника, из которой и выпорхнула Андзай с дочкой. Мы с Рё встретили их у подъезда.

– До-о-оброе утро! Приятно познакомиться, я Канако Андзай! Простите, что взвалила такой груз. Не знаю, что бы я без вас делала!

– Рё Накасэ. Это вам спасибо, что помогаете Сарасе.

– Давай, Рика, поздоровайся. Это тетя Сараса и дядя Рё, – представила нас мать, подталкивая дочку.

– Здравствуйте. Я Рика Андзай.

Хорошенькая девочка. Волосы у нее вились, а глаза – огромные, как у куклы. На ней была черная футболка с сердечком, красная клетчатая юбка и сандалики с блестящими пайетками. Я присела перед ней на корточки и поздоровалась.

– У нее с собой своя приставка, так что она просто поиграет в уголочке, – заверила мать, а затем прошептала мне на ухо: – Парень у тебя просто чудо. Такой серьезный! И явно семейный.

Она попрощалась с дочкой, наказав той вести себя хорошо, и нырнула в машину. С зеркала за лобовым стеклом свисал пестрый талисман с перьями и связка гавайских цветов. Мужчина за рулем лаконично нам кивнул. Я обратила внимание на золотую шевелюру, усы и темные очки.

– До встречи! Привезу сувениров! – помахала на прощание Андзай, и я ответила ей тем же.

Как только машина свернула за угол, Рё весело предложил возвращаться домой. А едва переступив порог квартиры, Рика восхитилась:

– Ничего себе! Как у вас чисто!

Я, конечно, прибралась перед ее приходом, но никакими изысками наш дом похвастать не мог. Тем не менее девочка с искренним восторгом обошла и кухню, и гостиную и восхитилась, что на полу ничего нет.

– А у вас дома есть? – уточнил Рё.

– Ага, мама ненавидит убираться. Постоянно то одежду оставит, то бигуди, то журналы.

Все столы завалены. Когда домашку делаю, приходится куда-нибудь сдвигать. А у вас свободно! – воскликнула Рика, указывая на столик, который занимал один только пульт от телевизора.

– Рикочка, ты завтракала? Голодная?

– Не, не голодная. Мы в «Мак» заехали.

Девочка села на диван и достала пожитки: одежду, зубную щетку, приставку. Я пошла на кухню чего-нибудь нам налить и выложить закуски, и вскоре Рё ко мне присоединился.

– Какая общительная. Кажется, с ней будет просто.

– Ага. Я тоже переживала: никогда не присматривала за детьми.

– Привыкнешь. Хотя я поражен, какой у твоей подруги дурной вкус, – вполголоса добавил он. – Поехал развлекаться, ребенка оставил чужим людям и даже из машины не вылез, чтобы поздороваться. И что, что дочка не его? Есть же какие-то приличия. Хотя чего это я: приличный человек не стал бы разъезжаться с женой и крутить за ее спиной шашни. И ты видела, сколько побрякушек в его развалюхе? Сколько ему лет?

На меня он тоже хорошего впечатления не произвел.

– Я не одобряю таких подруг.

– Зато она непосредственная и общительная.

На обед я заранее приготовила розовые из-за примешанной к рису икры минтая мини-онигири и хияси-тюку[19]. Ничего особенного: просто покрошила огурцов, курицы на пару, омлет полосками и помидоры, но у Рики аж глаза заблестели от такой красоты, а розовые онигири ее озадачили, и она спросила, как я их сделала.

– Вы такое дома не едите? – спросил Рё.

– Не-а, мама готовить не умеет! – простодушно ответила девочка. – Она очень занята, работает днем и ночью. Зато красиво меня причесывает и недавно покрасила ногти в оранжевый! Я ее так люблю!

– Красить ногти восьмилетке… – неприятно поразился Рё. – Где вы гуляете по выходным?

Я бросила на него выразительный взгляд, чтобы прекращал расспросы, но Рика уже успела покачать головой и признаться, что по выходным мама слишком устает, чтобы гулять. Чтобы уйти от других вопросов, она усиленно налегла на лапшу.

– Рикочка, как поешь, пойдем в зоопарк? – предложил Рё, и девочка недоверчиво вскинула головку:

– Я обожаю животных! Особенно панд!

– Не помню, есть ли в нашем зоопарке панды…

Он проверил в Сети, и, к сожалению, оказалось, что нет. Когда он ей об этом сообщил, Рика тут же заверила, что любит еще фламинго и пингвинов.

– Дяденька, спасибо!

У Рё глаза чуть не вылезли из орбит.

– Никаких «дяденек»! Называй просто Рё, а не то никакого зоопарка!

– Ой! Простите! Рё! Рё! Рё!

Он показал ей жестом «окей», и Рика принялась поспешно опустошать тарелку.

Я следила за мирной сценкой краем глаза, а тем временем у меня заходилось сердце.

В зоопарках я не бывала вот уже пятнадцать лет, с того самого дня.

Народу посмотреть на зверей в выходной день собралось немерено. И Рика, конечно, сказала, что любит фламинго и пингвинов, но на деле ее все звери приводили в восторг, так что мы с трудом отлипали от каждого вольера.

Я спокойно оглядывалась по сторонам. Люди ходили целыми семьями, а пропитанный звериным духом воздух дрожал от детского смеха, влаги и жары. Над головой зависло ослепительное солнце, и повсюду раскинулись по-летнему синие небеса.

Почти как в тот день. Когда наше время истекало, Фуми крепко сжал мою руку, хотя понимал, что его арестуют. Хотя понимал, во что превратится его жизнь.

Интересно, что он тогда чувствовал?

– Не считай ворон, а то потеряешься! – предупредил Рё и взял мою ладонь. – Как будто я не с одной девочкой, а с двумя!

Он критично перевел глаза с меня на Рику, которая чуть не всем телом навалилась на перила. Наша маленькая гостья показала пальцем на подстриженную к лету альпаку и воскликнула, что это никакая не альпака. Животное почти целиком обрили, чтобы не перегревалось, но голову оставили такую же лохматую.

– Да, и правда не похожа.

– Какая страшная! Как будто с другой планеты, – заметила я, и Рё прыснул со смеху.

Наша прогулка протекала даже спокойнее, чем я боялась, и я не находила себе места, но наконец заставила душу вернуться в настоящее.

Здесь нет девятилетней Сарасы и девятнадцатилетнего Фуми. Зато есть Рё и Рика. Мы в мире Сарасы двадцатичетырехлетней, и именно в нем мне предстоит дальше жить.

– Сараса, там вроде дальше львы! – позвал Рё, выпрямляясь во весь рост и утягивая меня за собой. Рике он тоже крикнул: – Львы!

Я улыбнулась: как бы он меня ни отчитывал, а сам сейчас тоже не лучше ребенка.

Мы прогуляли почти до самого закрытия и зашли поужинать в новенький китайский ресторан у станции.

– Круто! Стол крутится!

Рика впервые видела китайский стол с вращающимся центром и теперь с упоением его крутила. Она попробовала все димсамы из набора, который мы заказали, отщипнула кусочек аннин-тофу[20] у Рё, и теперь с ее губ не сходила улыбка.

– Рё, я так объелась, что ноги не держат! – пожаловалась девочка, когда мы вышли на улицу, и потянула его за рукав. Она больше совершенно перед ним не робела.

– Ладно, принцесса, так и быть! – рассмеялся Рё и поднял ее на руки.

После захода солнца поднялся прохладный ветер, и впервые с начала лета наступила приятная погода.

– Точно! Я хотел один журнал прикупить. Надо зайти в книжный! – вдруг вспомнил Рё. – Сараса, набери ванну, пока нас нет. А то умаялся сегодня, хочу поотмокать.

– Ладно. Ну что, Рика, идем?

Я протянула руку девочке, но Рё отмахнулся:

– Брось, я донесу. Она же сказала, что ноги не держат, а тебе разве сил хватит?

– Ты же не будешь с ней так в книжном! Девочке уже восемь.

Рика надулась:

– Я не толстая! – И крепче обняла Рё.

– Она пушинка, так что ничего страшного. И вообще, будет репетиция!

– К чему?

– Так после свадьбы я стану папой. Да, доча? – воскликнул Рё, подпрыгивая и встряхивая девочку. Рика заливисто расхохоталась.

Я проводила их глазами, а потом уехала домой. Присев на краешек ванны, задумчиво наблюдала, как набирается вода.

Раз он – папой, значит, я стану мамой.

Так мы, оказывается, после свадьбы собираемся заводить детей. А Рё подумывает унаследовать хозяйство отца и переехать в Яманаси. Признаться, и сама свадьба была для меня неожиданной новостью.

Все самое важное Рё решает в одиночку.

Впрочем, я не против. В конце концов, если почувствую, что мы сроднились, то последую за ним хоть на край света. Буду молча возделывать даже самые безжизненные пустоши. Лишь бы только связь не оборвалась.

– Спасибо вам огромное! Рика сказала, ей было очень весело, – поблагодарила Андзай, когда мы зашли в кофейню после работы. – Только она теперь жалуется, что я совсем готовить не умею! – Она со смехом отпила холодного чаю с юдзу. – Вы в зоопарк ходили? Девочка теперь из школьной библиотеки постоянно таскает книжки про зверюшек. Но стриженая альпака ей не понравилась.

– Мне тоже. Ощущение, что на проволочный каркас надели пушистую голову.

– Да, про общий вид явно не подумали. А еще Рика впервые побывала в кофейне, ей тоже очень понравилось.

– Прости, что протаскали ее почти до ночи.

Они с Рё вернулись нескоро. Оказывается, после книжного зашли в кофейню, и я отчитала гуляк, что детям полагается быть дома раньше, – обычно я такого упрека ожидала бы от самого Рё. Однако он только смеясь извинился и в прекрасном настроении отправился отмокать. Рика уже клевала носом, и я поспешно постелила ей в гостиной.

– Плюнь! Она у меня никогда рано не ложится. Кстати!

Андзай наклонилась поближе и поделилась, что первая поездка с любовником удалась на славу, кормили в отеле вкусно. И про горячие источники она рассказывала с таким упоением, что я поняла: скоро опять попросит присмотреть за дочкой. Впрочем, и ладно. Мне понравилось с девочкой, мы сошлись характерами, да и Рё явно весело провел выходные.

В супермаркете по дороге я купила королевской макрели, а в цветочном – голубой звездоцвет[21]. Захотелось приготовить на ужин что-нибудь простое и легкое, как для ребенка. Дома я сразу набрала воды в небольшую вазу, разложила веточки с мелкими цветами и украсила ими столик у дивана.

Я закрыла глаза, наслаждаясь тишиной, и передо мной опять вспыхнуло все, от чего я тщательно отводила взгляд. С тех пор как возлюбленная Фуми меня припугнула, я больше ничего про него не узнавала. Но все-таки тот фотограф не давал мне покоя. Ведь кто-то в самом деле грозил спокойной жизни Фуми. Раз уж вспомнила, ничего не могла с собой поделать и, оправдываясь, что я только чуть-чуть, открыла тот самый сайт.

Сердце забилось чаще. Страница опять обновилась: кто-то загрузил новые фотографии! Вот опять Фуми наливает кофе в Calico, но на этот раз лицо отображалось намного четче. Не настолько, чтобы однозначно опознать в нем обвиняемого в деле о похищении пятнадцатилетней давности, но к одному из снимков приковалось все мое внимание.

В кадр попала сидящая на диване девочка. Точнее, только худенькие, как палки, ноги – детские. Освещение не давало разглядеть ее обувь как следует, но мне почудился блеск… как будто от пайеток.

Рика?

У Рики на сандалиях тоже были пайетки.

Но она никак не могла оказаться в Calico!

И все же… в тот вечер они с Рё ходили в кофейню.

Я пожирала фотографию глазами. Юбочка с рюшами, прикрывающая худые коленки. Тоже в клетку – но в такую, как у Рики, или в другую? Я так напрягла зрение, что разболелась голова.

Я нависла над экраном и держалась за больные виски. Рика или нет? Неужели Рё отвел ее в Calico? Неужели это его фотографии?

Значит, он знает, что хозяин кофейни – Фуми Саэки. И он снял девочку в кофейне человека, которого обвиняли в похищении малолетней!

От невольных ассоциаций кожа покрывалась мурашками.

Я снова нашла в себе смелость изучить фотографии вплоть до последнего уголка. Искала какие-то зацепки, хоть что-то, чтобы убедить себя: это не Рика. Хоть одно доказательство, что я все еще верю Рё. Пожалуйста! Хоть что-то! Но увы – ничего, и образ того парня, которого я знала, стремительно расплывался в душе.

Меня привел в себя звонок в дверь. Часы на стене показывали полвосьмого. Когда успело пройти столько времени? От непрерывного звона в висках запульсировало. Я никак не могла встать, и наконец замок щелкнул. В квартиру шагнул одетый в деловой костюм Рё.

– Опять, что ли? – устало проворчал он и зажег свет на кухне. Я сидела в гостиной, но тоже прищурилась от яркой вспышки. Лампочка загорелась у Рё за головой, и я толком не видела выражения его лица. – Ну, а сегодня что? Опять фильм смотрела?

Я не находила слов, и вот уже Рё подошел и заглянул в экран. Увидел Calico, снятую из-под полы.

– Это что? – спросил он, и я ценой больших усилий подняла голову:

– Рё, эти фотографии ты загрузил?

Он недоуменно склонил голову набок.

– Рё, ты знал про Фуми?

Он не отрывал от меня все того же взгляда.

– Это же сандалии Рики? Ты привел ее в кофейню Фуми?

Но Рё не отвечал ни на один из моих вопросов.

– Рё, скажи что-нибудь… Ты знал о Фуми?..

Внезапно я почувствовала удар, все закружилось, и вот я уже лежала поваленная на диван. Левую половину лица что-то жгло, а затем я почувствовала боль, что-то закапало… Это кровь пошла носом. В диван впитывались черные пятна.

– Достала со своим Фуми! – Голос Рё как будто дрожал от смеха. Хотя на самом деле от гнева. – Фуми, Фуми, Фуми! Ты во что превратилась?

Он схватил меня за волосы и стащил с дивана на пол. Следом полетел и столик, и ноутбук, и вазочка со звездоцветами. Вода разлилась лужей и быстро пропитала мои волосы и коснулась щеки.

– Этот урод, этот педофил тебя похитил!

Он пинал меня в бока, и я сдавленно скулила. Боль расползалась по пояснице, по бедрам.

Единственное, что я могла ей противопоставить, – свернуться гусеницей и укрыть руками голову.

Рё что-то тараторил. За что? Вы с этим уродом оба ненормальные! Что, такая же, как мамаша? Потом я вовсе перестала разбирать слова, они смешались в злобное пыхтение.

Наконец удары прекратились, и я осторожно открыла глаза. Рё спрятал лицо в коленях. Может быть, плакал.

Я не шелохнувшись наблюдала за ним. И ничего не чувствовала. Когда боль преодолела какой-то порог, душу точно выкупали в отбеливателе и смыли все эмоции. Наверное, так проще всего. Я хорошо знала это состояние – когда ты не больше букашки, которую вот-вот раздавят. Когда-то именно в такую букашку я превращалась ночами, а в темноте скрипела ручка двери…

– Сараса…

Рё поднял голову, подполз и навалился на меня всем весом. Тяжело. Задыхаюсь. Я больше не понимала, кто со мной.

Руки Рё проникли под рубашку, под камисоль[22], коснулись обнаженной кожи. Меня пробрала дрожь, и наконец я смогла выдавить хриплое: «Прекрати».

– Почему?

Кровь ударила в голову. «Почему»? «Почему»?! Потому что это мое тело! Мое и только мое. И я имею право, чтобы его никто не трогал.

– Не хочу.

– Почему не хочешь?

Отчаяние. Какие ему еще нужны причины, если я просто сказала «нет»? Неужели я должна умолять и объяснять?

Рё смотрел на меня обиженным ребенком. Да и я на него, наверное, так же.

Наши пути окончательно разошлись.

Он не останавливался, как я ни молила, чтобы все прекратилось. Со скрипом поворачивается ручка. Душу переполняет скрежет расстроенной скрипки. Точно так же, как в детстве, я онемела и только ждала, ощущая, как мучительно протекает время. Однако тут очнулся спавший во мне все эти годы жестокий зверь. Я почувствовала, как он медленно поднимает морду.

«Вот бы я вернулась, а Такахиро умер.

Или пусть метеорит упадет и взорвет Землю».

Я ясно вспомнила, как во мне клокотал гнев. Вот и теперь он наполнил меня, пальцы дрогнули, и рука медленно поползла.

Нащупала в луже, среди рассыпанных цветов, вазу. Я схватила и без тени сомнений обрушила ее на голову придавившего меня под собой Рё. Ваза разбилась, на лицо посыпались осколки. Я выкарабкалась из-под Рё и бросилась в коридор.

Нацепила сандалии, понеслась вниз по лестнице. Нога подвернулась, и ступеньки три я пролетела. Вспомнила, что прошлая девушка Рё после ссоры попала в больницу. Свалилась с лестницы и ударилась головой… Я почти наяву слышала рассказ Идзуми. И теперь как никто понимала, через что прошла та, прошлая девушка. Какой страх, какой гнев, какое унижение она пережила.

Подхватила сандалии, которые не держались на ногах, и побежала по спящему району. Немногочисленные прохожие от меня шарахались. Наверное, на меня взглянуть страшно. Губы разбиты – я чувствовала на языке вкус крови. Я обернулась на бегу, но Рё за мной не гнался.

От сердца отлегло на миг, но потом душу снова сковал страх, и я бежала все быстрее, быстрее. Вот только куда мне податься? Обычно бегут к близким: родителям, возлюбленным, друзьям. У меня их нет. Денег тоже нет. Когда я окончательно выдохлась, остановилась. Тут же захлестнула боль. Пот пропитал рубашку. Что мне делать? Где ночевать? Пытаясь отдышаться, я вглядывалась в темноту.

Истончившийся месяц, казалось, вот-вот сорвется с неба – под таким углом он висел, и луна звала меня в темноту. Я выдохнула и привела в порядок одежду. Заправила задравшуюся камисоль под юбку. Снова обулась и, шатаясь, продолжила путь.

Я старалась держаться подальше от людных улиц и где-то час пробиралась задворками вдоль железной дороги. Но вот наконец показался такой родной вид: вывеска Calico на втором этаже старого здания. Правда, мне сейчас в зале лучше не появляться.

Без денег мне только и оставалось, что смотреть на кофейню, задрав голову. В зале всегда царил полумрак, поэтому окна не светились. На улице, казалось, и то светлее. Но мне эта темнота нравилась: там я чувствовала себя укрытой на тихом дне морском.

Луна постепенно перемещалась по небу. Я переставала чувствовать ноги. Как будто превратилась в палку. Но больше мне было некуда податься. Пусть тут я тоже лишняя, но все же Calico казалась мне не чужой.

В окне показался силуэт. Долговязый, худой. Ах, это Фуми. Гость ушел, и он протирает освободившийся стол. Силуэт замер. В темноте я не различала его лица, но мне показалось, что наши глаза встретились. Потом силуэт исчез в глубине зала, а вскоре по лестнице спустился сам Фуми. Неспешно подошел ко мне.

– Что случилось?

Я такого развития событий не ожидала и смутилась:

– Кошелек дома оставила.

– Я не про то.

– А? – переспросила я и только тут сообразила, что он про мой потрепанный вид. – Ничего. Все не так страшно.

Я широко улыбнулась, но Фуми почему-то состроил странное лицо и чуть приоткрыл рот – не то сбит с толку, не то злится.

– Да нет, страшно, – наконец сказал он и предложил: – Пойдешь в зал?

Мне тотчас живо вспомнились первые слова, которые он мне когда-то сказал. С неба лило, а Фуми в синих мокасинах укрыл меня зонтом и позвал: «Пойдешь ко мне?»

Сладкий, но прохладный голос, похожий на леденцовый сахар. Его вопрос вылился на меня, как благословенный дождь, и я растаяла так же легко, как пятнадцать лет назад.

– Пойду.

Я молча шагнула за Фуми. Он открыл дверь. Не верилось: передо мной открылась дверь, которую я считала закрытой. Я почувствовала себя солдатом, наконец вернувшимся с чужбины на родину, и в глазах защипало от облегчения.

– Приведи лицо в порядок, – распорядился он, передавая мне полотенце, и я ушла в туалет. Как только увидела отражение, испустила стон. Все лицо перемазано запекшейся кровью, которая натекла из носа. Ну и страшилище.

Когда умылась, стало получше. Я вышла и обнаружила, что последний гость уже уходит. Фуми через стойку передал мне табличку «Закрыто»:

– Повесь снаружи.

– Еще десяти нет.

– Повесь и запри дверь, – повторил он, как будто не услышал меня, и отступил, а я послушно выполнила все, что он сказал. Вскоре он вышел из-за стойки с подносом, на котором нес полотенце и лед.

– Для начала – первая помощь.

Фуми усадил меня на диван и встал рядом на одно колено. Завернул лед в полотенце и отдал мне. Я с благодарностью приложила холод к лицу. Тем временем хозяин кофейни наклонил чайник с узким носиком, промывая ссадину на моей коленке. Рану защипало, и я поморщилась.

– Не надо, я сама, – попыталась я остановить его, но Фуми молча продолжил промывать мои травмы. Пока он вытирал меня полотенцем, я вспоминала месяцы, которые с ним провела.

– Так что стряслось? – спросил Фуми, убирая чайник и полотенце. Немного подумав, я ответила:

– Всё сложно.

В двух словах, я боялась, не расскажешь, а непосредственную причину моих увечий говорить не хотелось.

– В жизни вообще все сложно, – заметил Фуми, присаживаясь напротив. – Кстати, Тани говорила, ты бродила вокруг моего дома.

– Тани?

– Девушка, с которой ты меня видела.

– Твоя… возлюбленная?

Фуми не стал отрицать, и я поняла, что не ошиблась. Собственную девушку называет по фамилии – как это на него похоже. Во мне не всколыхнулось ничего, похожего на ревность, и я в очередной раз убедилась, что мои чувства к Фуми нельзя назвать любовью. Впрочем, от этого привязанность ничуть не меньше.

– Вы вместе живете?

– Нет. Она рассказала, что видела тебя, но мне ты ни разу на глаза не попалась.

– Она пригрозила полицией.

– А, вот оно что…

– Назвала тебя Минами.

Фуми посмотрел на меня.

– Ты сменил имя? Фуми Минами? Минами Саэки?

– Тебе не нравится?

– Не-а. «Фуми Минами» – это же целых три «ми».

Судя по выражению лица, он прежде этого и сам не замечал.

– Увы, но я теперь в самом деле Фуми Минами с тремя «ми». Хотя в семейном регистре оставили как было.

– Можно было псевдоним и повычурнее придумать. Скажем, Хакутё[23] или Мусянокодзи.

– С таким именем привлекаешь много внимания.

– А… – согласилась я. Фуми смотрел на меня, как будто едва верил собственным ушам.

– Сараса, ты совсем не изменилась, – наконец заметил он, чуть приподняв уголки губ.

Точно. Я и забыла, какая у него улыбка. У меня почти до боли защемило сердце, но тут я заметила еще кое-что. Он… назвал меня Сарасой?

– Ты… не сделаешь вид, будто забыл меня? – спросила я, и Фуми перевел взгляд куда-то в пустое пространство.

– Я думал, тебе лучше ко мне не приближаться. Но когда ты появилась в таком виде…

Похоже, он не смог остаться в стороне.

– Прости. Скоро уйду. Спасибо, что выручил.

– Тебе есть куда возвращаться?

Нет. Но оставаться здесь я не имею права.

– Было бы славно, – покачала головой я. – Фуми, ты, наверное, меня ненавидишь?

У него округлились глаза. От изумления.

– Почему ты так решила?

Судя по вопросу, я неправа? Значит, он не держит на меня зла. Разом нахлынули чувства, которые я удерживала за семью замками, и в голове стало пусто.

– Так я же… – В горле пересохло. – Я…

Из груди вырвалось что-то вроде всхлипа.

– Сараса, – позвал меня по имени Фуми. И этого хватило, чтобы проломить лед.

– Я так тебя подвела в полиции. – Меня переполняли слезы. – Мои слова… Нет, мое молчание тебя погубило. Я не смогла им сказать, что со мной сделал Такахиро. И на тебя спустили всех собак.

– Что поделаешь. О таком нелегко говорить.

Я покачала головой:

– Я тогда решила, что, если мы еще увидимся, я попрошу у тебя прощения на коленях. Если велишь мне расстаться с жизнью, я расстанусь. Все равно в жизни не осталось ничего хорошего, – призналась я дрожащим голосом, но понимала, что слова не выражают и малой толики моих чувств. Горло сжало от слез, и я смяла юбку, как заруганный ребенок. Перед глазами все расплылось, но я видела, что Фуми смущенно нахмурился:

– Ну, что в жизни ничего хорошего – тут я согласен…

У меня сжалось сердце от острой тоски по былым дням. Ах, передо мной в самом деле тот самый Фуми. Я снова с ним. И мы разговариваем. Фуми никогда не стал бы меня ругать, чтобы я не дурила и перестала думать о смерти.

Ведь именно он когда-то сказал девятилетней девочке: «Жить вообще тяжело…»

– Почему ты не убежал? – задала я вопрос, который мучил меня все эти годы. – Когда нас нашли полицейские, я велела тебе бежать. А ты все равно держал меня за руку. Пожалел? Не смог отпустить, потому что я тоже в тебя вцепилась? Ты ведь знал, что если арестуют, то тебе не поздоровится?

Тогда Фуми казался мне взрослым дядькой. Но ведь на самом деле ему было всего девятнадцать.

Я просто-напросто раздавила его неподъемным грузом.

Девятнадцатилетний студент не может вечно держать у себя девятилетнюю девочку. Рано или поздно секрет раскроется. Пока мы ленились на выходных, лопали пиццу, валялись на футоне, ели мороженое вместо ужина, а я веселилась, ситуация Фуми постепенно принимала все более крутой оборот. Я же ни о чем не подозревала и только знала себе капризничать.

– Прости…

– Тебе не за что извиняться. Я сам сделал выбор.

– Но ты же постоянно меня спасаешь. Что тогда, что сейчас.

«Пойдешь ко мне?» Благодатный дождь, который выручил меня в трудную минуту. Сейчас я чувствовала себя так же, как тогда: спасительная влага окропила пересохший хлопок, волокна наполнились силой, и ткань снова расправилась. Я приняла прежнюю форму.

– Налить кофе?

– Спасибо.

– Наверное, лучше холодный?

– Можно горячий. Мне почти не больно.

– Ну смотри, пеняй на себя.

И я опять расплакалась. На этот раз не от переизбытка эмоций, а просто от боли. Фуми принес воды, и я с благодарностью ее выпила.

– Все та же.

– Что?

– Ты, Сараса. Сначала мне показалось, что ты теперь одна из многих.

Я даже немного обиделась. Но все-таки он запомнил меня такой, какой я была пятнадцать лет назад. С тех пор я перестала реагировать на чужие слова, все комплименты и колкости пропускала мимо ушей с вежливой улыбкой, лишний раз не открывала рот и заперлась в себе, как истукан.

– Но внутри ты все та же, – закончил мысль Фуми, внимательно глядя на меня.

– А какой я была?

Интересно, что скажет. Я и сама не знаю ответа: какой была, пока не стала той, что есть? Если кто и помнит, то Фуми.

– Ленивой и немножко глупенькой.

Я удивленно похлопала ресницами.

– Погоди. Это же не все?

Как-то обидно, если правда, которую я так стремилась узнать, такая… простая.

– И очень свободной.

Теперь я всю свободу, кажется, растеряла.

– Уснула без задних ног у незнакомца, не пошла домой, набросилась на завтрак, который я тебе оставил, и опять уснула. Ты лила кетчуп на яичницу, смотрела кровавое кино и жила беззаботно – прямо до оторопи.

– «До оторопи»!

Правда меня шокировала.

– Но я быстро привык.

То есть поначалу Фуми испугался, что у ребенка столько свободы, но быстро понял, что перед ним существо, разительно отличавшееся от него самого девятилетнего, и вскоре его мнение переменилось.

– Так я и убедился: с кем поведешься, от того и наберешься.

– О, я это в детстве постоянно слышала. Подруги говорили, что родители запрещают со мной дружить, потому что у нас странная семья.

– Какое совпадение. Моя мать постоянно так говорила про моих друзей.

– Неприятное совпадение! – нахмурилась я в ответ. Все, что говорил Фуми, полностью совпадало с моими собственными очнувшимися воспоминаниями. Я была неряхой, дурочкой и дикаркой, и остальные родители только качали головами. И хотя я искренне хотела знать правду, сил больше не осталось.

– Фуми, у тебя же очки без диоптрий?

– Да.

– Сними.

– Зачем?

– Просто сними.

Мне показалось, я снова превратилась в свободного ребенка. Фуми покачал головой, но очки снял. А ведь и правда: он и тогда, помнится, точно так же кривился в ответ на мои просьбы.

– И убери челку.

– Зачем?

– Просто убери.

– Какая же ты капризная.

Он заправил пряди за уши. Какие тонкие длинные пальцы. Передо мной открылось знакомое с детства лицо.

– Ты… на удивление почти не изменился, – призналась я с равной смесью тепла и удивления.

– Нет?

– Не-а, ни капли. Такой же юный.

Фуми печально улыбнулся. Кажется, мужчины не любят выглядеть молодо.

– Зато, в отличие от меня, внутри ты совсем Другой.

– Разве?

– Научился любить взрослых женщин.

Когда-то между нами была всего одна нить: он был педофилом, я – девятилетней девочкой, и теперь мы потеряли оба этих конца. Вместо них появились новые возможности.

– Теперь бы никто и слова не сказал, даже если бы мы стали парой.

На лице Фуми отразилось неприкрытое отвращение.

– Не переживай так, я гипотетически. Лично я все равно не хочу.

На сей раз – облегчение. Его эмоции слишком легко читаются. Но мне почему-то стало смешно: как в детстве я была не в его вкусе, так и осталась.

– К тому же с кем с кем, а с тобой я бы точно спать не стала.

У него разве только челюсть не отвисла. Нечасто я видела правильного Фуми таким ошарашенным.

Да я и сама удивилась. Обычно я трижды взвешиваю всякое слово. И чаще всего оставляю мысли при себе, поэтому за мной закрепилась репутация молчуньи. Только при Фуми почему-то язык сразу становится без костей, что удивительно.

– Очень тебя прошу, в следующий раз думай, прежде чем говорить.

– Прости. Обычно я не такая.

Может, просто выдался слишком уж насыщенный день. Или обезболивание сработало. Голова опустела, и я чувствовала себя переломанной. Я сбросила сандалии и обняла ноги, поставив пятки на широкий диван.

– Даже манеры не исправились.

– Что значит «даже»? – усмехнулась я в ответ.

Фуми тоже разулся и подобрал одну ногу к груди. Положил подбородок на острую коленку и смотрел на меня. Все как тогда, в наши ленивые выходные.

– Можно я продолжу мысль?

По лицу Фуми было видно, что нельзя, но уж очень мне хотелось выговориться. Горящая от побоев щека опухла, но зато сейчас я была с Фуми, и во мне равными долями смешались злость и облегчение.

– Когда вы пара, приходится заниматься этим самым.

Мой собеседник нахмурился мрачнее тучи, но молча слушал.

– А мне… не нравится.

Я с трудом выдавливала слова, и они царапали горло, как кристаллики соли.

Когда меня касались руки любовника, и тело, и сердце каменели. Когда я пыталась понять почему, сердце так колотилось от воспоминаний о причине, что я предпочитала просто ни о чем не думать.

– Я в этом плане ущербная.

Внутри меня застыла ледяная глыба, которая не давала мне ни с кем сродниться по-настоящему. Во мне сломалось что-то такое, что не компенсируешь никакими усилиями. Отчасти я смирилась, но грусть оттого, что меня исключили из круга естественной человеческой деятельности, ныла в сердце вечной занозой. Сегодня я впервые озвучила свои переживания.

Фуми не отрывал от меня глаз.

– Прости. Не надо такое на людей вываливать.

– Ничего. Я понимаю.

Я, хоть и сама начала этот разговор, немного даже рассердилась:

– Правда понимаешь?

– Я тоже изгой.

Точно. Он ведь мучился тем, что отличается от других. Так сильно, что жизнь пошла под откос. Мы ненадолго умолкли.

– Поэтому ты пришла вся в крови?

– Да, отчасти. Хотя там все сложилось один к одному.

Моя история напоминала бисерное ожерелье: нельзя рассказать про единственную бусину и понять, как оно сплетено. И я не знала, откуда начать и где закончить.

– Это тот мужчина? – спросил Фуми почти с отвращением. – В первый раз он приходил тебя забрать. Во второй – искал, проверил всех гостей у стены и молча ушел. А потом я часто его видел, хоть он и пытался маскироваться. Недавно, например, приводил маленькую девочку и все тут щелкал на телефон. Не представляю зачем. Может, куда-то загрузил, – рассказал он так буднично, что я поняла: Фуми все знает. А еще – что он не собирается бороться за обретенную с такими мучениями мирную жизнь.

– Тебе… не страшно? – спросила я. Я была готова, что он обрушится на меня с обвинениями.

– Страшно. Но поделать ничего нельзя.

Фуми, крепче прижав к себе колено, поднял глаза. А ведь и правда. В мире столько нелепостей, с которыми ничего не поделаешь, что злись не злись, их все равно не убудет. Остается только избегать лишних мыслей и жить, стараясь ни к чему не привязываться.

Пока мы молча смотрели в потолок, в дверь постучали. Мы обернулись. Снаружи висела табличка, но стук повторился, и во мне мелькнул страх. А затем стук превратился в грохот. Я испуганно сжалась.

– Сараса! Выходи! Я знаю, ты там!

Значит, все-таки Рё. Он колотил дверь ногами.

– Какой бодрый, – скривился Фуми. Я поднялась:

– Пойду домой.

– Опять побьет.

Удары и вопли не прекращались.

– В этом здании только антикварная лавка и кофейня. По ночам – только я, поэтому пусть себе орет. Скоро остынет. Тебе налить еще кофе?

Не дожидаясь моего ответа, Фуми вернулся за стойку. Он совершенно прав: если я сейчас покажусь ему на глаза, прольется еще много крови. Я заерзала на диване и спрятала лицо в колени.

По залу разлился аромат кофе, и на этот раз Фуми принес целый кофейник и бокал со льдом. До трети он налил туда напиток, а остальной объем заполнил молоком и сиропом.

– По-моему, ты пересластил.

– Просто попробуй.

– Это уже не кофе, а подслащенная вода, – заметила я, принимая бокал. Пригубила. И правда: так сладко, аж язык немеет. Я скривилась и заставила себя сделать еще глоток. Сладкий разряд через язык прошил все тело, и постепенно нервы занемели. – Сладкий и холодный. Голова разболелась.

Пропитавшись тающим сиропом, израненное тело налилось тяжестью.

– Сараса, ты до сих пор ужинаешь мороженым? – невпопад спросил Фуми.

Я покачала головой.

– Почему?

– Я больше не ребенок.

Банально. Но повседневная жизнь вообще совокупность банальностей.

Незаметно ор снаружи утих. Потом что-то глухо стукнуло. И еще раз. Между редкими ударами в дверь он звал меня по имени. Лепетал какие-то отдельные нечленораздельные слова. Хотя я и так примерно представляла, что он говорит: «Такое больше никогда не повторится», «Я раскаиваюсь. Прости. Давай поговорим».

Тук. Тук. Как будто капли дождя отбивают ритм. Я плотно закрыла уши. Мольбы бьют совершенно по другим мозолям – не так, как кулаки. Нечестно давить на доброту и снисхождение, по самым нежным струнам человека. Я не виновата. Не забудь: не виновата.

– Сараса, – окликнул Фуми, и я медленно подняла голову. – Выпей.

Он не отрывал глаз от бокала, и я залпом поглотила весь приторный кофе. Даже голова закружилась от сладости. По телу растеклась почти нестерпимая слабость, которая силком вытравила из меня все напряжение, и я повалилась на диван.

– Поспи, – омыл меня сладкий и холодный голос.

Ах, как я устала. Все болит. Голова тоже. Пальцами еле шевелю. Такая вялость – как будто умираю. Зверь внутри меня наконец забился обратно в свою нору, и под чутким взглядом Фуми я провалилась в сон.

Проснулась где-то через час. Усталость и боль никуда не делись, но все же мне стало чуть получше. Сегодня выдалась бурная ночка. Заявилась на пороге вся в крови, излила душу, уснула среди разговора – теперь меня сжигал стыд.

Фуми так и сидел поджав колено. Из-под длинной челки на меня глядело два черных, как бездна, глаза. Как и пятнадцать лет назад, я поразилась этой пустоте. Ведь он же больше не педофил, у него взрослая возлюбленная, он больше не один. Почему же тогда у него такие пугающе пустые глаза?

– Фуми?..

Одновременно я услышала тихое «тух! тух!» Звук повторялся, как будто из крана текло, и страшно действовал на нервы. Похоже, без меня Рё уходить не собирается и этот неприятный шум не умолкнет.

– Мне пора.

Фуми дрогнул.

– Пора вернуться и сделать все как положено.

Дома я одну за другой распутаю ячейки сети. Может быть, придется ее перерезать. Нам с Рё обоим будет больно, но другого выхода не осталось.

– Справишься?

– Угу. Да и не может так продолжаться.

Фуми с пониманием кивнул. Пустота из взгляда отступила. Я поднялась, поблагодарила, и он протянул мне сложенную банкноту в десять тысяч иен.

Ах да, я же убежала с пустыми карманами. Сначала я хотела отказаться, но передумала и взяла деньги.

– Спасибо. Обязательно верну.

Они связали нас обещанием новой встречи.

Замок повернулся куда громче, чем я думала, и за дверью кто-то взметнулся. До того – сидел на пороге. Я подождала, пока человек поднимется, и открыла. Передо мной предстал потрепанный Рё с налитыми кровью глазами.

– Сараса…

Я молча прошла мимо. Спустилась по лестнице, и Рё поплелся следом. Близилась полночь, и мы отправились к станции.

– Сараса, я такси вызову.

– Поезда еще ходят.

– Нельзя же в таком виде…

Я обернулась и посмотрела ему в глаза. Чтобы напомнить, кому я «таким видом» обязана. Рё плотно сжал губы и отвел взгляд:

– Прости. Такое больше не повторится.

Однажды я уже слышала от него такое же обещание. Ноздри снова защекотал виноградный ароматизатор. Подделка. Любовь почти как настоящая, но все же нет. Рё просто ищет, кто бы заткнул пустоту в его сердце. Как стало очевидно сегодня, я такая же.

– Рё, у меня только одна просьба.

– Все что угодно.

– Я страшно вымоталась. Когда придем домой, хочу лечь спать. Одна.

– Конечно. Отдохни как следует. Я посплю на диване. Пустяки! Больше ничего не попросишь? – заискивающе спросил он.

– Завтра хочу на работу.

– Ступай. Конечно, ступай.

Между нами уже не осталось ничего безусловного.

– В таком виде тебе точно можно показываться гостям?

– Покажусь.

– Мне кажется, не надо себя заставлять…

– Значит, не пустишь?

Рё захлопнул рот.

– Просто волнуюсь…

Я ничего не ответила и продолжила путь. Все пассажиры на платформе и в поезде на меня косились. Рё явно чувствовал себя не в своей тарелке, а вот я не обращала внимания.

– Канай! Что с тобой? – ужаснулась Хирамицу, стоило мне переступить порог раздевалки.

К утру стало еще хуже, чем вечером. Лицо опухло, левый глаз больше не открывался. Роскошней всего смотрелась рассеченная губа, а еще черные и очень красноречивые синяки. Девушки из других торговых точек смотрели на меня с ужасом.

– Ух, ну и жесть! Вот это тебя отделали! – разрядила своим смехом атмосферу Андзай, и я вздохнула спокойнее.

Стоило мне выйти в зал, как у менеджера округлились глаза, и он жестом поманил в кабинет. Домой, наверное, отправит? Я понуро отправилась к нему.

– Знаете… Пожалуйста, не примите за нарушение личных границ… или за домогательство. Просто, понимаете, мы же все-таки работаем с людьми, и как старший менеджер я просто обязан…

– Не допустите до работы? Можно, пожалуйста, хотя бы на кухне, если в зале нельзя?

– А… Да, гм, пожалуй. Тогда сегодня поменяйтесь местами с Хирамицу. Но на самом деле я вас не за этим позвал. Давно хотел кое-что обсудить.

– Слушаю? – ответила я, напрягаясь. Постараюсь стоически принять любые новости.

– Знаете, мы всегда набираем сотрудников в основной штат…

– Простите?..

– Зарплата такая же скромная, зато есть соцпакет, и вы у нас уже давно работаете, усердно, я в вас уверен и готов порекомендовать начальству, – тихо промямлил менеджер.

– У нас не хватает сотрудников?

– О нет… – Менеджер поднял руку к голове. – Просто, мне кажется, в трудную минуту намного спокойнее, когда есть стабильный доход. Опять же, если вы поссоритесь с молодым человеком и, например, решите переехать, с постоянным контрактом на руках вам будет проще подыскать жилье…

Тщательно пряча глаза, он и дальше бормотал о том, что не хочет показаться навязчивым, но искренне считает меня хорошей сотрудницей. Каждую смену он нервничал и суетился, постоянно гнул шею перед подчиненными, и в глубине души я привыкла посматривать на него свысока, и теперь мне стало стыдно.

– Спасибо вам большое, – поклонилась я.

– Что вы, что вы, – тут же распереживался менеджер. – В общем, вот такие дела!

С этими словами он вернулся в зал. Я попросила Хирамицу поменяться со мной местами и молча принялась за дела на кухне.

В самом конце смены Андзай позвала меня выпить чаю. Пожала при этом плечами, давая понять, что готова выслушать. Но когда мы уже собирались на выход, меня вдруг тихо окликнула Хирамицу:

– Канай! Если хочешь, я всегда рада поговорить.

Я ограничилась простым кивком.

Уже на улице Андзай скривилась:

– Ага, поговорить-то они всегда готовы. Чтобы потом поупиваться собственным счастьем.

Когда мы устроились в кофейне, она поинтересовалась:

– Так что стряслось? На тебя смотреть страшно. У парня с головой не в порядке, когда злится?

Я задумалась, откуда начать. Всего не расскажешь, к тому же я чувствовала, что чем больше открою, тем больше запутаюсь. И потому начала с самого конца:

– Мы расстаемся.

– Эх! Жалко! – Андзай нахмурилась. – Ну ладно, домашнее насилие – это ни в какие ворота. Такие почти не лечатся.

– Да?

– Я знаю, бывший муж такой был, – поделилась Андзай, взбалтывая ложечкой свой фраппучино. – Обычно весь такой нежный, но как найдет, это что-то. Он меня даже беременную колотил и пинал, а я защищала живот, жалела, что его выбрала, и терпела.

– Почему?

– Домой не хотела возвращаться, а одной денег бы не хватило, я столько не зарабатывала. Меня даже пригласили в основной штат компании, но муж взбесился: он, мол, сам заработает, а я пусть сижу на хозяйстве. Сначала я даже обрадовалась, как я его удачно подцепила, но сейчас понимаю, что, по сути, он меня к себе привязал, потому что без денег не сбежишь.

А ведь и Рё такой же.

– После вспышек им обычно очень стыдно. Сокрушаются и умоляют их простить. Ни за что не верь! У них внутри рубильник, и если он щелкнет, то они уже не держат себя в руках. Пиши пропало. Хотят они того или нет. Это болезнь. – Она задумчиво подняла глаза и пробормотала: – Как вспомню, так вздрогну… Ну ладно, расходитесь, конечно. А ты как, одна потянешь?

– Пока не знаю. Но так больше продолжаться не может.

– Он тебя точно отпустит? Такие типы настырные.

– Ты говорила, знаешь кризисный центр.

– Ага. О, обратишься?

Я кивнула и добавила:

– Но, думаю, сначала надо объясниться.

– Даже не вздумай! Он тебя опять отделает. Сначала возьми дистанцию. А поговорить лучше где-нибудь в кафе и вообще в людном месте.

Я мелко кивнула. Товарищу по несчастью можно ничего не объяснять – она и так все понимает. Как хорошо, что я обратилась к Андзай.

– И не надо медлить. Когда убежишь?

– Как только найду новое жилье.

– У нас в доме аренда дешевая. Хочешь, познакомлю с агентом?

– Спасибо. Но я уже выбрала район.

– Окей. Тогда скажи, как только присмотришь вариант.

– Прости, что нагрузила.

– Ты что! Взамен за Рикой присмотришь, – выставила шуточное условие Андзай, но мне стало даже легче.

После кафе я доехала до станции, где жил Фуми, и обратилась в первое попавшееся на глаза агентство недвижимости. Сотрудник с порога встретил меня улыбкой, но заметно вздрогнул, едва разглядел гостью. Ах да, я и забыла, в каком я жалком состоянии.

– Я хочу поселиться в этом районе.

– Конечно, – кивнул мужчина и собрался идти за бумагами, но тут его остановил коллега постарше, начальник на вид. И вместо него прислал сотрудницу лет чуть за тридцать. В агентство недвижимости обращаются люди с самыми разными жизненными обстоятельствами. Наверняка они поняли, что сподвигло к переезду меня.

У меня было всего два пожелания: чтобы я могла перебраться на новое место сразу и по возможности не очень дорого платить за жилье. Передо мной открыли каталог, и мы выбрали несколько вариантов, а сотрудница пригласила меня прокатиться на ее машине и их оценить.

Ни одна из квартир не поражала воображение. Не шла ни в какое сравнение с просторной двушкой, которую снимали мы с Рё. Темные, старые, тесные. Но большего я в одиночку позволить себе не могла. На обратном пути к агентству мы проехали мимо дома, в котором жил Фуми.

– Хороший, – пробормотала я.

– Простите? – уточнила агент, останавливая машину.

– Я говорю, вот этот дом красивый – белый, как тофу.

– Он довольно новый и простой, пользуется популярностью у молодых людей.

– Там, наверное, дорого?

Агент озвучила ежемесячную плату. Вполне ожидаемо, в мой бюджет она совершенно не вписывалась. В агентстве мы стали обсуждать варианты, но у меня из головы никак не выходил дом Фуми.

– Скажите, а в том белом доме есть свободные квартиры?

– Минуточку, – ответила агент и что-то вбила в компьютер, хотя, скорее всего, прекрасно понимала, что я спрашиваю просто так, а переехать в такое жилье мне не по карману. – Осталась последняя, на третьем этаже. Как раз в прошлом месяце освободилась.

Фуми тоже жил на третьем этаже, в угловой квартире.

– Которая?

– 302. Получается, предпоследняя по коридору, то есть вот эта. – Женщина показала мне поэтажный план, и я ахнула. Просторная однушка со столовой. Очень похожая на ту, в которой я каких-то два месяца прожила с Фуми. И даже прежде, чем я успела подумать, с губ сорвалось:

– Посмотреть бы.

– Это не самый бюджетный вариант.

– Я понимаю. Но покажите, пожалуйста.

Вскоре мы оставили машину на парковке за домом.

Поднялись на лифте, прошли по коридору. Нужная дверь оказалась прямо по соседству с той, за которой жил Фуми. Меня пропустили вперед, и с первого шага меня захлестнула волна ностальгии. Белоснежные стены в гостиной с отделенным стойкой закутком кухни, вход в спальню сбоку от дальнего окна, цвет ванны – каждая деталь напоминала мне ту, прежнюю квартиру Фуми.

– Квартира очень чистая и приятно распланирована. Есть где расположить вещи.

– Я выбираю ее.

– А? – удивилась сопровождающая, оборачиваясь ко мне. – Не торопитесь так. Многие гости поддаются эмоциям, но куда разумнее будет вернуться в агентство и взвесить все за и против. К тому же вариант достаточно дорогой, я вам его не советую.

– Ничего. Хочу жить здесь, – твердо стояла я на своем. Агент явно думала возразить, но только вздохнула:

– Хорошо.

В офисе мне разъяснили все условия договора, я подала бумаги, и осталось только дождаться ответа компании-поручителя. По дороге домой голова постепенно остыла.

Что же я наделала?..

Да, я сама решила жить с Фуми в одном районе, но чтобы прямо по соседству? Если Тани узнает, точно сдаст меня полиции, и непонятно, как мне платить за такую роскошь. Но самое ужасное – Фуми вряд ли одобрит. Разум уговаривал меня отказаться от глупой затеи. Но душа застыла глыбой, и мне вспомнились слова Андзай: «У них внутри рубильник, и если он щелкнет, то они уже не держат себя в руках».

Да, у некоторых людей внутри стоит пиши-пропальный переключатель. И мне кажется, я одна из них. Как только я перешагнула порог той квартиры, во мне что-то щелкнуло. И я поняла: это мой дом. Андзай говорила, такие люди больные. Тани обвиняла меня в сталкинге. И теперь я вспомнила детскую мысль: «Может, у меня тоже с головой будет не в порядке?»

Соседки называли маму отмороженной, и, когда я пришла в библиотеку спросить, что это значит, мне перевели: так говорят, когда у человека не в порядке с головой и он не считается с окружающими. И я тогда, кажется, подумала: какой же вырастет дочь двух странноватых родителей?

А ведь и Фуми подтвердил, что я была неряхой, дурочкой, свободолюбивой и капризной девочкой. Так было пятнадцать лет назад. И вот, когда мы встретились вновь, я впала в детство.

Следующие несколько дней прошли мирно. Рё ни словом не обмолвился про фотографии на том самом сайте, зато хлопотал по дому как никогда в нашей прежней совместной жизни. Я его тоже не провоцировала. Перед бурей надо хоть немного набраться сил.

Три дня спустя пришел ответ от компании-поручителя, и я попросила Андзай связаться с ее знакомыми из кризисного центра. Вскоре мне перезвонили:

– Алло-о-о! Канако передавала, вы хотите пе-рее-е-ехать? И как можно скорее, пра-а-авильно? Когда и-и-именно?

Мужчина, странно растягивающий последние слова. Я не на шутку встревожилась, точно ли ему можно верить.

– Как можно скорее, если можно. Не получится ли завтра?

– За-а-автра? Дне-е-ем? Или но-о-очью?

– О, днем.

Я не ожидала, что он спросит про ночь. Видимо, специфика кризисных центров.

– Сколько у вас примерно веще-е-ей? Есть крупная ме-е-ебель?

– Стол и стул. В остальном – только одежда и по мелочи бытовое.

– Хорошо-о-о. Значит, можно и за-а-автра.

Растягивал он, видимо, только слоги, а решения принимал очень даже быстро.

На следующее утро я, как обычно, приготовила завтрак и проводила Рё на работу. Сама тоже вышла, как будто собиралась на смену, но на самом деле я засела в интернет-кафе у станции. Я еще вчера взяла отгул.

В начале первого вернулась домой, и ровно в назначенный час в дверь позвонили.

– Здра-а-авствуйте! Служба доста-а-авки! Пришли за посы-ы-ылкой, – послышался голос того же человека, с которым я вчера говорила по телефону.

На пороге я встретила круглолицего мужчину в очках и крепко сбитого юношу с почти бритой головой. Оба – в форме курьеров, чтобы соседи ничего не заподозрили.

– Позвольте забрать ве-е-ещи!

Они прошли в квартиру со сложенными пластиковыми контейнерами.

– Значится, сперва самое необходи-и-имое! Одежду вот сюда-а-а.

Контейнер собрали, быстро продели через него штангу и споро завесили ее вешалками. В картонные коробки сложили посуду и самые нужные вещи.

– Как поступим с э-э-этим? А с этим шка-а-афом?

Меня просили быстро оценивать, что брать, что оставлять. Я прекрасно знала, что Рё на работе, но все равно тряслась от страха, не откроется ли дверь, не вернется ли. Поэтому я почти все просила оставить. За каких-то полчаса упаковали все мои вещи, и мнимые курьеры унесли их в грузовик.

– Ну вот и все-е-е! Мы пое-е-ехали!

– Спасибо вам большое.

Я попрощалась с ними и вернулась в гостиную. Из мебели они унесли только прикроватный столик и стул. Я их в свое время привезла из прошлого дома. Все остальное мы купили уже с Рё. Такие вещи я забирать не хотела. Комната, в которой я прожила три года, почти не изменится после моего отъезда.

«Жестоко».

Если бы это он от меня сбегал, я бы предпочла, чтобы он почти ничего не оставил. Воспоминания только путались бы под ногами, мешая сделать шаг в новую жизнь. Рё больно ранил мое тело, но я, как теперь понимала, больно ранила его душу. Я представила, как открываются и кровоточат старые шрамы, которые оставила своим побегом его мать.

Глубоко вздохнула и подняла глаза к потолку. Я решила уйти, потому что больше так продолжаться не может, и я презирала себя за запоздалое раскаяние. Я не могу себе позволить ни доброты, ни сочувствия. Прикрыла веки, вспоминая, как мама подсаживалась к своему мужчине в темно-зеленую машину. Она ни разу не обернулась посмотреть, как я машу ей рукой с балкона, потому что приняла твердое решение и уже не боялась, что я ее возненавижу. Вот как надо уходить.

– Вот, в общем-то, и все-е-е.

В новой квартире справились и того быстрее – дело заняло меньше пятнадцати минут. Всего-то пара коробок, столик и стул. Я сказала, что по местам все разложу сама. Было бы, что раскладывать.

– Спасибо вам большое. Вы меня страшно выручили.

Андзай меня заранее предупредила, чтобы я расплачивалась наличными, и я заготовила конверт.

– Да это вам спаси-и-ибо. Давненько у нас не было такой простой рабо-о-оты.

Сотрудникам центра постоянно приходилось иметь дело с людьми, которые хотели начать новую жизнь от кого-то втайне. Им случалось попадаться прямо во время переезда, и дело доходило до драки. Поэтому, пошутил мужчина, отсчитывая купюры, в помощники приходилось брать только здоровяков с опытом в единоборствах. Его нынешний напарник учился в университете и посещал там секцию карате.

– Не пережива-а-айте! Мы ни за что не проболтаемся, куда вы перее-е-ехали.

Мы раскланялись, и специалисты ушли. Не оставили визиток, не представились. Глава команды тянул только слова, но не дела.

Я вернулась в гостиную и надолго остановилась без движения посреди зала. Пустота. Ни штор, ни лампочек. Я думала сходить хотя бы за ними, но потом махнула рукой.

Этот дом мой и только мой. С этим осознанием я упала прямо на грязный пол.

Он быстро пропитался моим теплом и уже скоро не казался таким уж холодным.

Я всегда боялась остаться на жизненном пути без надежного спутника.

«С сегодняшнего дня я в самом деле сама по себе», – прошептала я. Новый год, Обон[24], Рождество[25], дни рождения и длинные выходные буду проводить совсем одна. Заболею и слягу с температурой – никто не сварит мне кашки и не купит фруктов. Не спросит, как я себя чувствую, не погладит по головке. Грянет землетрясение – одна побегу спасаться или же в одиночестве погибну под завалами. Никто не будет меня искать, даже если я умру. Или если однажды врачи поставят мне смертельный диагноз, то отведенный срок я тоже проведу совсем одна.

Вот что значит – остаться без семьи.

И все-таки скажу: может, не так и плохо.

Я всегда боялась одиночества и до сих пор боюсь.

Но вместе со страхом пришла и свобода. Лицо расплылось в улыбке, и вдруг я со смехом покатилась по полу. Из одного угла в другой. Вся извозилась в пыли. Увидь меня сейчас кто-нибудь, решил бы, что я чокнулась. Ну и пусть. Я в своем доме, и никто меня не видит, потому что я совсем одна!

Когда смех схлынул, я доползла до сумочки и вытащила банковскую книжку. Я скопила немного денег. Немного, но я так долго ни на что понапрасну не тратилась, что даже совсем без работы полгодика протяну.

А что, если чем-то таким заболею, что за полгода не оклемаюсь?.. Но это должна быть серьезная болезнь, а у больного человека выбор вообще небогат, так что я отогнала эту мысль. Решила: «Будь что будет!» – и поднялась.

Открыла одну из немногочисленных коробок, нашла среди обернутой в пупырку посуды старинный «Баккара». Его я решила прихватить с собой во что бы то ни стало. Выудила из сумки дешевый виски, который прикупила по дороге.

Янтарная жидкость наполнила бокал и протекла по горлу. Сильный запах. По глотке расползся жар, и я впервые почувствовала себя по-настоящему живой.

Интересно, каким казался виски папе с мамой?

И моя прошлая пассия, и Рё не одобряли, чтобы девушки пили крепкий алкоголь. Вслух не говорили, но давали понять. Однако виски, который я сегодня попробовала впервые, мне понравился. Родители тоже любили выпить, может, и мне передалось. Жар из горла и желудка распространился по рукам и ногам, меня захлестнула приятная слабость, и в памяти всплывали один за другим давно минувшие дни.

Какой там бренд больше всего любил папа? Кажется, «Макаллан». В следующий раз куплю его. Надо было еще мороженого прихватить. На ужин. У Фуми я в первый вечер тоже ужинала мороженым. Каким-то необычным, дорогим, иностранным.

Все, больше не надо «спасать» овощи, которые присылают из деревни. В мой рацион вернутся помидоры. Никто не будет меня журить за гортензии. Хотя их сезон уже прошел – значит, буду растить дендробиумы. Мысли неслись бессвязным потоком.

Пока я упивалась радостью, которую мне подарил виски, в соседней квартире открыли окно. Это Фуми. Я неуверенно подползла к тяжелой стеклянной двери и отодвинула ее.

Высунулась наружу – и на меня дохнуло свежим ароматом. Фуми вывесил белье сушиться. Мой восторг достиг высшей точки. Как приятно пахнет! Это запах свободы. Я упивалась им до тех пор, пока Фуми не вернулся к себе, и тогда я тоже закрыла балкон.

Сжимая в руке бокал, я прислонилась к стене, которая граничила с соседней квартирой. В таком дорогом доме стены, конечно, звук не пропускали. Тогда я пересела, чтобы ухо прислонялось к перегородке. Закрыла глаза и напрягла каждую нервную клеточку. Услышала тихую музыку.

Какое счастье. Там Фуми.

Музыка сквозь стену проникла ко мне в руки и ноги, а через них пустила корни в пол. Но эти корни меня не связывали. Расползались во все стороны и никак мною не управляли.

В детстве я спрашивала себя: может, когда вырасту, у меня с головой тоже будет не в порядке? Кто знает. Вот я и стала взрослой, но куда теперь отправлюсь? Я вкусила такую свободу, с которой рука об руку пришла и тревога.

На следующий день Андзай надавала мне кучу полезных советов. Рассказала про сайт, где мебель можно найти значительно дешевле рыночной цены. На поверку оказалось, что там не только мебель, а вообще целая куча всякой всячины, в том числе люксовые вещи. Я искренне восхитилась, а Андзай, в свою очередь, поразилась, как я не знаю таких основ выживания.

– Подержанной техники вполне достаточно. Хотя иногда можно наколоться.

– Я думаю, с новой тоже можно.

– Логично! – рассмеялась Андзай. – А что парень?

– Звонить пытался.

– Не отвечай.

– Все-таки надо поговорить по-хорошему.

– Чтоб моральный ущерб возместил?

– Да нет…

– Зачем тогда? – удивилась Андзай. – В любом случае он еще к нам в кафе нагрянет.

– Думаешь?

– Так не в первый раз уже. Почему же нет?

Мне оставалось только молиться, чтобы ее предсказание не сбылось. Уж по горячим следам, наверное, не придет, но я весь день была на нервах и выдохнула спокойно только после окончания смены.

Тогда же я подошла к начальнику и попросила походатайствовать, чтобы меня все-таки взяли в основной штат.

– Ага, я тогда свяжусь с главным офисом. Вам в какой день было бы удобнее съездить на собеседование?

– Чем раньше, тем лучше.

– Пожалуй, подождем, пока ваши синяки подживут.

Верно подмечено. С таким разукрашенным личиком меня, пожалуй, никуда не возьмут. Я искренне поблагодарила и ушла из кабинета.

В раздевалке проверила телефон. Количество пропущенных от Рё ужасало. Все-таки надо с ним поговорить. Но, наверное, попозже, когда все немного уляжется. С другой стороны, зачем говорить, когда все уже прошло?

По пути домой я зашла в торговый центр за постельным бельем. Хотела купить еще вчера, но неразбавленный виски подкосил не привыкший к нему организм, и я уснула прямо на полу.

Смешать утомление, облегчение и алкоголь – вот рецепт надежного снотворного. Хорошо, что на дворе лето. Зимой я бы окоченела.

Заодно прихватила моющих средств, шампуней и других мелочей, сколько смогла унести, а напоследок зашла в туалет замаскироваться. Нанесла ярко-алую помаду, надела темные очки, спряталась под шляпой. Теперь меня с первого взгляда не узнать. Даже в собственный дом я возвращалась как на иголках.

«Еще раз тебя увижу – вызову полицию». А значит, я не должна попасться ни Тани, ни Фуми.

В дверях я не поднимала головы, а вместо лифта решила подняться по пожарной лестнице. Но уже на втором этаже навстречу послышались шаги. Я хотела спрятаться, но поняла, что не успею. Понадеялась на силу камуфляжа и продолжила путь.

С опущенной головой я увидела только мужские сандалии-биркенштоки и подвернутые бежевые брюки. Одного взгляда на щиколотки было достаточно: я сразу узнала Фуми.

Сердце затрепетало, но мы просто миновали друг друга, и на этом все. Уже дома я привалилась к закрытой двери и положила руку на трепещущее сердце. Как удачно! И не попалась, и в первый же день встретила Фуми. Во мне в равных долях смешались чувства вины и восторга. Видимо, так себя и чувствуют сталкеры.

Я бросила вещи в гостиной и поспешно выбежала на балкон. Прямо босиком, потому что специальных тапочек для балкона не купила. Раскаленный бетонный пол обжег пятки, но я не удержалась: уж очень хотелось заглянуть к Фуми, пока он вышел из дома.

Я свесилась через перила, вытянула шею и заглянула в окна. Увы, отражение клонящегося к западу солнца закрыло весь обзор, но даже по балкону все было ясно. Сушилка стояла пустая. На внешнем блоке кондиционера покоился контейнер с прищепками и плечиками. Закрытый, чтобы вода не попадала. В углу прислонен веничек. Ни пылинки.

Да, узнаю Фуми.

У него всегда везде порядок. От нахлынувших от его безупречного балкона воспоминаний закружилась голова, и я спешно отпрянула. Уже вечерело, но солнце все равно еще пекло. А когда я вернулась к себе, чтобы выпить чаю, обнаружила: пить-то и нечего.

Я ведь собиралась зайти за напитками по дороге домой, но из головы совершенно вылетело. Покачав головой, я надела шляпу и снова собралась на улицу. Купила в супермаркете попить, сэндвич, салат да еще онигири на утро. Бледный кочан капусты, зеленой спаржи в запотевшем пакете. Меня заворожила свежесть овощей, и я отметила про себя, что нужно поскорее купить холодильник. Раз лето, надо держать наготове лед.

После магазина я ушла в противоположную от дома сторону: заприметила там цветочный. Мне понравились букетики из по-летнему белых помпонов хризантем и звездоцветов. Но по-настоящему приковал мой взгляд совсем другой белый цветок. Вытянутый, на тонком стебле – именно его мне напомнил Фуми при первом знакомстве. Я купила один и попросила как следует увлажнить срез, чтобы хватило на прогулку.

С покупками в руках я отправилась в лесопарк. Летняя зелень словно светилась изнутри. Уже от простой прогулки под сенью деревьев, изрезанной солнечными зайчиками, мне стало легко и приятно. Я присела на лавочку с видом на пруд, сняла темные очки и вдохнула полной грудью.

Любовалась бликами на воде, попивала несладкий холодный чай, а потом развернула бутерброд из целлофановой упаковки. Может, сегодня опять пересекусь с тем сонным мальчиком? После перекуса я и сама начала поклевывать носом.

Закрыла глаза. Уши и шею ласкал прохладный ветерок. Можно не готовить ужин. Не торопиться ни к чьему приходу. Хоть всю ночь могу здесь просидеть – никто мне и слова не скажет. Грустно, но как же хорошо.

Когда рядом кто-то присел, я лениво приоткрыла глаза.

Обнаружила на лавочке Фуми и застыла с отвисшей челюстью.

– Муха залетит, – заметил он, и я тут же захлопнула рот.

– Привет. Вот это совпадение. А что ты тут делаешь? – нескладно изобразила я удивление, стараясь подавить оторопь.

– Хотел спросить то же самое.

– Гм?

– Мы встретились на лестнице, – пояснил Фуми, скосившись на меня через длинную челку. Значит, все-таки попалась…

– Как ты догадался? Я же была в шляпе, очках и с помадой.

– По синякам на руках.

Вот черт. Про лицо подумала, а про все остальное – нет. И все-таки приятно, что узнал. Мне хватило одних щиколоток, и втайне я надеялась, что он тоже узнает меня хоть по кончику мизинца.

– Я знал, что вчера кто-то вселился в соседнюю квартиру, но даже не думал, что ты.

– Прости. Я уеду.

Мой рай продлился всего только день, и я понурилась.

– Зачем уедешь? Живи где заблагорассудится.

– И я тебе не помешаю?

– А собиралась мешать?

Я тут же помотала головой.

– Тогда пожалуйста, – буднично отозвался Фуми, и с плеч будто груз свалился.

– Мне очень хотелось поселиться рядом с тобой.

– Почему?

Потому что с тобой мне не страшно. Я успокаиваюсь. Чувствую себя полной. Никакие слова до конца не отражали мои чувства. Я не знала, как их донести, и расстраивалась.

– Потому что мне кажется, что рядом с тобой я не лишняя.

Фуми прищурился, и я спросила:

– Тебе неприятно?

– Нет.

– Спасибо.

– Помада… тебе не к лицу.

Я тут же стерла ее тыльной стороной ладони. Раз Фуми меня все равно вывел на чистую воду, она мне больше ни к чему. Наверное, рот покраснел, но уж лучше так, чем с этим уродством на губах. Я с удовольствием глотнула еще немного холодного чая и загляделась на лебединые катамараны.

– Беда. Как же хорошо!

Я наконец заметила, как изменилась всего за несколько дней. Все сомнения развеялись. Научилась поступать как заблагорассудится. И, к сожалению, кажется, даже чуть перегибала палку.

– Ощущение, как будто меня придавило глыбой, а теперь вулкан взорвался, и камень улетел прочь.

– Я тебя знал только своевольной. В первый же день навела на кухне хаос и уснула, даже не сложив тарелку в раковину.

Я расхохоталась в голос. Тоже, кажется, впервые за много лет.

– Фуми, мне с тобой очень легко на душе. Хотя только что я жила совершенно не так.

– А как?

Я умолкла, вспомнив наш с Рё быт. Про глыбы легко рассуждать, но я много от него получала. Будет нечестно положить на чаши только часть грузиков, да и судьей становиться не хотелось.

– Слушай, а ты случайно меня тут нашел? – спросила я, прежде чем успела подумать, и Фуми закатил глаза:

– Забавно, как горе-шпионка сама не замечает, когда за ней следят.

– Думаю, я не одна такая!

– Может быть, но твоя самозабвенность меня искренне поражает. Это ж надо – разминулась со мной на лестнице и бросилась высматривать с балкона, как у меня все в доме устроено. Я стоял внизу и поражался, какая ты бесстыжая.

– Так ты все видел?

– Ты первая начала.

– И правда, – расстроилась я.

– Смотрела во все глаза, как будто нашла сокровище. Чуть не свалилась от жары, пошла в магазин, купила продуктов, потом цветок, потом уплела бутерброд на лавочке, разве что пальчики не облизывала. Восхищаюсь, как тебе удается так беззаботно нарушать порядок.

– Просто очень уж приятно делать что хочешь, – объяснила я, чем заслужила неодобрительный взгляд: мол, еще оправдывается. Вслух бы Фуми такого, конечно, никогда не сказал: это я за него додумала. Сам он вел себя безукоризненно вежливо даже с собственной преследовательницей:

– Удивительно, как ты быстро освоилась.

– Просто я не в первый раз гуляю по округе. Приезжала посмотреть на Calico днем, заодно заметила, что тут еще есть, и мне понравился район. Хорошее место для жизни, одобряю твой выбор.

– А ты удивительно открыто признаешься в своих преступных наклонностях.

– Прости, – опять расстроилась я в ответ на похвалу. – Только не выдавай меня Тани. Нехорошо ее лишний раз тревожить. Я тоже постараюсь держать себя в руках.

– Спасибо. Очень обяжешь, – кивнул он.

Мне в голову пришла банальнейшая мысль: надо же, оказывается, Фуми тоже мужчина. Никакой ревности, свойственной влюбленным, я не почувствовала. Для меня самое главное, что он нашел свое счастье.

– Как вы полюбили друг друга?

Фуми ненадолго задумался.

– Мы познакомились в психосоматическом отделении.

Я не нашлась что ответить.

– После исправительного учреждения я вернулся домой, потом по ряду причин переехал сюда. Мы пересекались в больнице и разговорились. Хотя так делать нельзя, – добавил Фуми.

– Почему?

– Потому что, если в отношениях оба с тревожностью, они только делают друг другу хуже.

– Но, наверное, вы друг друга хорошо понимаете?

– Да, кое-что из ее переживаний очень резонировало с моими.

Надо же, какое знакомство… Мне вспомнилось ее каре. Такое острое. Я с трудом представляла такую девушку на приеме у психолога.

– Значит, вот что вас сроднило.

– Нет, – покачал головой Фуми. – Я не говорил ей, что со мной. Она не знает моего настоящего имени, не знает, что я Фуми Саэки. Я пытался сказать. Но не смог.

Он опустил голову и вытянул длинные ноги. Удивительно, как его держали такие тонкие щиколотки. Почему они такие тонкие? Ведь он же мужчина.

В голову шли только ничего не значащие и безответственные слова: «Ничего страшного. Вот пройдет время, сблизитесь, и тогда…» На самом деле я не думаю, что можно разделить любую боль. Каждый из нас несет в руках собственную сумку. Ее нельзя вручить другому человеку. Нести ее приходится всю жизнь, и у Фуми – вот такая ноша. У меня – своя. У каждого багаж разный, но кое-что объединяет все эти сумки: от них никак не избавишься.

– Я… ни капли… не изменился, – пробормотал Фуми. – Мы не можем… сродниться.

Он не отрывал взгляда от блестящего пруда. Говорил настолько безжизненным голосом, что по спине ползли мурашки. Его глаза превратились в две бездонные дыры. Меня пронзило недоброе предчувствие.

– Фуми, ты… – Горло пересохло, и я запиналась, подбирая слова. – Фуми, ты… до сих пор… не можешь полюбить взрослую женщину?

Он ничего не ответил. Но каждая секунда молчания подтверждала мою догадку. Вдруг в глазах потемнело. Анемия накатила: руки и ноги похолодели.

– Я думаю, нам с Тани лучше расстаться, – промолвил Фуми, и я крепко сжала кулаки на коленях.

Я ведь думала, что он счастлив! И радовалась за него, как ни за кого другого. А теперь захлестнуло отчаяние. Где же найти хоть лучик надежды? Мимо прошли на дополнительные курсы пятиклашки.

– Надо же, даже на каникулах занимаются.

– Я тоже учился. И в летние каникулы, и в зимние.

– Я бы прогуливала.

Сразу вспомнила то лето, когда мы просто бесцельно проводили время, набивали животы пиццей и смотрели кино.

– Не надо плакать, – сказал Фуми, и я попыталась шмыгнуть как можно тише.

Все это время у меня по щекам катились крупные слезы. Вот бы повернуть время вспять. Я бы стала такой, как хочет Фуми, и мы бы вместе исполнили все его желания. Захотел бы поцеловать – я бы разрешила. Захотел бы прикоснуться – пожалуйста. Захотел бы заключить в объятия – пусть заключил бы.

Я всего этого не люблю, но ради него пошла бы на любую жертву. Я не влюблена, не сгораю от страсти. Я бы не испытала наслаждения, но, уверена, справилась бы. Потому что мое блаженство осталось далеко за пределами плоти, и только Фуми не боялся к нему прикоснуться.

Никогда прежде я не испытывала ничего подобного, и одновременно со слезами я недоумевала. С тех самых пор, как осталась без родителей, мне казалось, что я плыву на лодке с пробитым дном и ищу, чем бы хоть ненадолго закрыть пробоину. Если и встречалась среди волн с такими же терпящими крушение горе-моряками, ничем не помогала: мне хватало собственных забот. И вот впервые жизни я захотела кого-то спасти.

Но я больше не та девочка, которая нужна Фуми. Правда, я и тогда-то была не в его вкусе, но все равно лучше, чем сейчас. От меня взрослой ему вообще никакого толка. Тут уж не только в глазах, но и в носу защипало.

– Спасибо, Сараса.

В сладко-холодном голосе не сквозило и толики горечи: Фуми уже смирился. А над нашими головами воспевали мимолетность своей жизни цикады – даже цикады…

Синяки побледнели, и меня снова допустили до работы в зале. По выходным всегда случался такой наплыв посетителей, что в кафе выстраивалась очередь. Я принимала и разносила заказы, рассчитывала гостей, вытирала столики и провожала новых посетителей на место ушедших.

– Три человека на фамилию Сакагути! Пожалуйста, проходите, ваша очередь, – позвала я, и с дивана встали молодые супруги с маленьким ребенком. Вскоре зашел новый гость, его я тоже поприветствовала… и застыла.

– Сараса, – ласково обратился он ко мне. На мгновение я заметалась, стоит ли проводить к столику семью или выйти навстречу Рё, однако тут подошла Андзай и прошептала, что реагировать нельзя.

Она же взялась и обслужить его столик, а я старалась держаться подальше, но, когда я вышла в зал с кофейником, он и себе попросил добавки.

– Сараса, хорошо, что у тебя все хорошо.

Я молча наполнила его чашку.

– Ты так неожиданно исчезла, я переживал. Где ты живешь? У Андзай? – спокойно спросил он.

– Я на работе, – напомнила я и сбежала.

Рё спокойно пообедал и без лишнего шума ушел. Я вздохнула спокойно, но теперь стоял вопрос, как быть после смены. В четыре часа я освободилась, и раздевалка уже стояла на ушах.

– Канай, там, говорят, твой молодой человек пришел? – с беспокойством спросила Хирамицу. – У вас все хорошо?

– Что именно? – уточнила я, глядя ей прямо в глаза, и женщина несколько смутилась:

– В последнее время мне кажется, у вас все не очень ладно. Помнишь, какая ты побитая приходила? В университете я подрабатывала волонтером в убежище, и, если я чем-то могу помочь…

Отчасти в ее словах проскальзывало и любопытство, но в первую очередь – участие.

– Спасибо большое. Если будет такая необходимость, я бы с удовольствием попросила совета, – ответила я, не отводя глаз. У Хирамицу чуть челюсть не отвисла. Я же быстро переоделась, и мы с Андзай покинули коллег.

Обычно мы пользовались служебным выходом, но только не сегодня. Пока перерыв не закончился, я предупредила старшего менеджера о том, что произошло.

– Хорошо, – ответил он. – Если будут трудности, не стесняйтесь обращаться. Мы вам и смены переставим, и я вообще готов сделать все, что в моих силах.

– Простите за хлопоты.

– Ничего страшного. У меня младшая сестра проходила через похожий ужас.

– Правда?

– Она и в полицию обращалась, но там только развели руками, и с тех пор она заперлась в доме. Уже много лет прошло. Надеюсь, вас эта судьба минует.

Я наконец поняла, почему он так за меня переживал.

– Надеюсь, все поскорее разрешится.

– Спасибо вам большое, – поклонилась я и вышла из кафе. Андзай меня уже дожидалась в торговой галерее: она следила, чтобы Рё не объявился. Мы смешались с остальными покупателями торгового центра и вышли на улицу. Там я поймала такси. Андзай велела звонить, если попаду в беду, и я поблагодарила ее, уже сидя в салоне.

Я догадывалась, что Рё рано или поздно придет, поэтому не сильно испугалась. Велела себе успокоиться и двигаться дальше. Главное – успокоиться… Всю дорогу я повторяла одно и то же заклинание. Но когда доставала ключ возле дома, кто-то вдруг схватил меня за руку. Рё.

– Значит, все-таки здесь, – промурлыкал он со счастливой улыбочкой и больнее стиснул запястье. – Тут ведь дом Фуми Саэки?

– Ты что, следил за Фуми?

За него я перепугалась больше, чем за себя.

– Ты живешь с ним?

– Нет.

– Врешь. – Рё постепенно надвигался и вжал меня во входную дверь. – Возвращайся сейчас же, и я тебя прощу.

Я распахнула глаза.

– Разве я чем-то провинилась?

– Я могу подать на вас в суд за ущерб от беспочвенного расторжения помолвки.

– У нас с Фуми не те отношения, о которых ты подумал.

– С учетом фактов никто тебе не поверит.

– Нет никаких фактов. Все только интерпретировать горазды.

И так было всегда. Взрослые, общественность, друзья, партнеры – все, все…

– Ты вообще нормальная? – Рё вдруг схватил меня за волосы, и я скривилась от боли. – Это же Саэки! Это он похитил тебя и два месяца держал взаперти! Ты забыла, что он с тобой сотворил?!

– И что же он, по-твоему, сотворил? – спросила я срывающимся голосом.

– Мне даже вслух произносить не хочется.

– Ни ты, никто ничего не знаете. Он мне ничего не сделал. Я сама пошла за Фуми. Мы каждый день ели вместе, смотрели кино, разговаривали и спали в разных комнатах. Я от него видела только добро. И хотела остаться с ним навсе…

Тут Рё потащил меня за волосы и со всей дури швырнул в дверь. С небольшим запозданием я почувствовала боль. Я изо всех сил держалась, чтобы не упасть, заструился пот.

– Зачем… ты так делаешь? – спросила я, впившись глазами в своего обидчика. Слабость и беспомощность постепенно сменялись гневом.

– Потому что словами ты не понимаешь!

– Думаешь, пойму, если ты меня изобьешь? Твой отец часто поколачивал мать, так? Ты же горевал, когда она ушла? Тогда зачем повторяешь те же ошибки? Так ты ничего…

– Заткнись! – заорал он над самым моим ухом, как будто резанул барабанные перепонки ножом. – Мои родители тут ни при чем! Все ты виновата! Знаешь, как это называется?! Стокгольмский синдром! От страха мозг искажает факты. Ты больна! И если ничего не сделать, никогда не вылечишься!

Он несколько раз стукнул мою голову о дверь, я не удержалась на ногах и осела на землю. Рядом кто-то закричал. За спиной Рё я смутно разглядела молоденькую парочку.

– Что ты делаешь? – спросил юноша, но Рё ничего не ответил и не отпустил меня. Парень куда-то позвонил. Видимо, в полицию. Рё постепенно пришел в себя, увидел, как я сижу под дверью у его ног, и испуганно отпрянул.

Вскоре прибыл наряд, и один офицер оттащил Рё от меня подальше, а второй принялся расспрашивать у прохожих, что случилось. Постепенно собралась толпа зевак.

– Итак, правильно ли я понимаю, что вы схватили эту женщину за волосы, кричали и били ее головой о дверь? – спросил полицейский у Рё, но он только опустил голову и молчал. – Пройдемте с нами.

– Постойте! Я его знаю, – вдруг воскликнула я.

– В каких вы отношениях?..

– Мы расстались. Я вернулась домой, а он меня здесь поджидал.

– Ты ушла, не сказав ни слова! Ничего не объяснила! – хрипло прикрикнул Рё.

Полицейский снова встал между нами. Видимо, расценил инцидент как обычную ссору и несколько смягчился:

– Если можете договориться, договаривайтесь. Нет – пройдите в участок и пишите заявление. Как поступите?

Я покачала головой:

– Мы поговорим.

– Хорошо. Только на всякий случай оставьте нам, пожалуйста, свои имена и адреса.

Мы заполнили бумаги.

– На первый раз мы вас отпускаем. Но, молодой человек, руки не распускайте. Успокойтесь, внимательно друг друга выслушайте и найдите компромисс, – велел нам пожилой офицер, потом успокоил толпу. Та парочка, что вызвала полицию, недовольно проворчала, чтобы мы выясняли отношения за закрытыми дверями, а не на публике, после чего ушла в дом.

– Прости, – извинился, повесив голову, Рё, когда толпа рассосалась. – Я очень виноват. Такое больше не повторится.

– В третий раз это слышу, – изнеможенно заметила я. Сил совершенно не осталось.

– На этот раз правда. Дай мне последний шанс. Я готов на коленях просить.

– Не надо. С твоей точки зрения я правда натворила таких дел, что меня захотелось поколотить. Но я вряд ли исправлюсь. Сомневаюсь, что мы можем быть вместе.

– Стой. Я в самом деле думал только о себе. И постараюсь впредь заботиться о твоих чувствах. Конечно, ходи в эту кофейню, общайся с Саэки, если тебе так хочется.

Он хватался за любую соломинку, но мои чувства сковал лед:

– Мне что, нужно разрешение?

– А?

– Разве мне нужно твое разрешение, чтобы поступать, как я хочу?

– Я же не о том. Просто я за тебя волнуюсь, – процедил он сквозь натянутую улыбку.

Я опустила глаза. Между нами все четче проступала линия, и ни один не мог ее переступить. Я ясно это понимала.

– Да, я, наверное, действительно какая-то странная. Понимаю, почему ты решил, будто я больна. Спасибо, что переживаешь. Но прошу тебя: оставь.

Только мы с Фуми знаем, что происходило в те два месяца. Когда-то я хотела, чтобы кто-нибудь понял, но уже неважно. Какие бы я ни расточала слова, сколько бы души в них ни вкладывала, порой понять друг друга невозможно. И часто – проще махнуть рукой.

Теперь я одна. Ну и что с того?

Разве я от этого стала еще более одинокой?

Какая-то часть меня страшно перекошена. Какая-то никогда не созреет и не размягчится, сколько бы времени ни прошло. Поэтому я ранила Рё. Осознание вины и расплаты дало мне смириться с новыми синяками на руках и болью в затылке.

– Прости. Я тоже с тобой жестоко поступила.

Лицо Рё переменилось. Пропали все эмоции, осталась только растерянность, как у обиженного ребенка.

Рё отвернулся и спустился по ступенькам. Он не поднимал головы и шел чуть покачиваясь. Ни разу не обернулся.

Дома я принесла в ванную второе зеркало и внимательно изучила затылок. До крови не разбил, но шишки набухли. Они отзывались на любое прикосновение тупой болью. Нажала посильнее – и боль тоже усилилась. Сама не пойму, зачем я так сделала. Почему люди вообще с таким упоением ковыряют болячки?

Я разделась, и передо мной предстало отражение собственного тела. Поверх старых синяков темнели новые, зрелище не из приятных. Но они скоро исчезнут. Оказывается, я довольно крепкая, раз даже ничего не сломала – вселяет надежду.

Но, когда я встала под душ, почувствовала, как все горит и саднит. Домывшись, включила кондиционер и свернулась калачиком в постели, как ослабшая зверюшка. Шторы до сих пор не повесила, и меня донимало вечернее солнце. Свет пробивался сквозь веки, и вдруг я услышала шум с соседнего балкона. Тут же поднялась.

Я отодвинула стеклянную дверь и почувствовала в воздухе приятный аромат: Фуми развешивал выстиранную одежду. На балкон я не вышла, но повела носом, втягивая воздух ноздрями.

– Ты меня пугаешь, – услышала я вдруг и открыла глаза от испуга. Сосед заглядывал ко мне через ширму, и я чуть под землю не провалилась от стыда. – Чего ты там вынюхивала?

– Твою одежду…

– Воняет?

Я покачала головой. В затылке заныло.

– Очень приятный запах. Прости.

– В следующий раз хотя бы предупреждай.

– Что нюхать собралась?

– Да уж лучше так, чем молча.

– Ну, тогда с твоего любезного позволения…

Я отодвинула дверь пошире и выбралась на площадку. Фуми поглядел на мои ноги:

– Босиком?

– Хотела по дороге тапочки купить, но не сложилось.

– Да, шум вы, конечно, подняли. Даже полиция приезжала.

– Ты видел?

– Отсюда смотрел. – Фуми заглянул через перила вниз.

– Надо же, везде-то нос засунешь.

– Я просто вышел на балкон собственного дома, – нахмурился он.

– Так и я.

– Это другое.

Мы оба облокотились на перила и разговаривали через перегородку. Вечернее солнце слепило, и Фуми тоже прищурился. Дома он очков не носил. Порой пролетающий ветерок смахивал челку, и я видела спокойное лицо. Пол приятно грел ступни.

– Хорошо-то как! – улыбнулась я, а сосед нахмурился:

– Что-то ты слишком жизнерадостная для человека, к которому только что приезжала полиция.

– Ага. Оказывается, я крепкая.

– «Оказывается», ну да.

– Ха-ха-ха! – засмеялась я и положила подбородок на руки.

– Новые синяки.

– Да, он меня крепковато схватил.

– Что-то еще?

– За волосы потаскал и впечатал затылком в дверь несколько раз.

Фуми оцепенел, и я поспешила его заверить, что все хорошо. И вообще, в этот раз прохожие полицию вызвали, так что я правильно поступила, что сбежала с его территории.

– А раз сбежала, зачем привела? – непривычно сердито спросил Фуми.

– Не приводила. Он меня тут поджидал.

– Как узнал, где ты? Слишком быстро нашел.

– Видимо, следил за тобой. Да вот, он же только что меня обвинял, что я с тобой живу.

Фуми буравил вечерний пейзаж недовольным взглядом.

– Если еще раз придет, уеду.

– Почему? – спросил Фуми, поворачиваясь ко мне.

Я не хотела причинять неприятности, но в итоге из-за меня над ним сгущаются тучи. А уж если всплывет правда о прошлом деле…

Но не успела я додумать мысль, как в квартире Фуми раздался тихий звонок. Он обернулся, потом взглянул на меня. Кажется, что-то хотел сказать, но в итоге попрощался и ушел к себе, а следом и я не стала задерживаться. Прислонилась ухом к нашей общей стене и различила женский голос. Наверное, Тани пришла. Подслушивать не стала, но не уползла от стены, просто села, закрыв глаза. Вспомнила, как удивился Фуми: «Почему?»

Что ж, по крайней мере, он меня не гонит. А значит, я везде найду дорогу и мне все по плечу. Через стену долетали приглушенные голоса, и я изо всех сил надеялась, что Фуми хорошо проводит время.

Новые синяки тут же приковали к себе все взгляды коллег. Уже не верилось, что когда-то я влачила неприметное существование, потому как теперь каждый день голова шла кругом от водоворота событий.

После работы мы с Андзай пошли в кофейню, и я рассказала, что вчера приключилось. Она, в свою очередь, поделилась собственным опытом и мокрого места не оставила от Рё. А когда чуть успокоилась, попросила прощения, что резко меняет тему, но она бы очень хотела, чтобы я приютила Рику на недельку.

– Понимаешь, я никогда не была на Окинаве. В первый раз полечу!

Друг ее парня открывал там кафе-бар, и молодой человек собирался быть на открытии, а Андзай звал с собой. Жить их приглашали в родном доме кого-то из старших коллег, то есть практически бесплатно.

– Так ведь сейчас же каникулы, почему бы Рику не взять с собой?

– Я только за, но пока не получается!

Собеседница наклонилась ко мне и объяснила: парень совсем недавно разъехался с женой и только-только начинает разговоры о разводе. Зато с Андзай дела шли гладко, и он мог вот-вот завести речь о свадьбе. Женщина рассчитывала в этой поездке как раз и решить брачный вопрос.

– Поэтому очень тебя прошу! Я хочу, чтобы у Рики поскорее появился новый папа!

Я вспомнила того крашеного блондина. Разве он станет Рике папой, даже если женится на Андзай? Меня терзала смутная тревога, но скрепя сердце я согласилась:

– Хорошо. Но я пока сама только-только переехала, дома ничего нет. К тому же каникулы. Утром и вечером я еще дома, а как быть с обедом?

– Ой, забей! Она у меня с детства все время одна, я ей денег с собой оставлю, будет что-нибудь брать.

– Да? Ты все-таки уточни, как она.

Маленькую гостью обещали привезти на следующих выходных – значит, до этого срока надо обзавестись наконец нормальной техникой. По дороге к дому я зашла в магазин бытовой электроники, купила телевизор, холодильник, микроволновку и тостер.

Чтобы мой дом не сильно отличался от старой квартиры Фуми, я старалась брать все в белых или бежевых тонах. Запасы на банковской книжке стремительно таяли. Но это нестрашно: я себя подбадривала, что в следующем месяце меня будут собеседовать на постоянную должность.

В субботу привезли Рику. Мужчина, который привез Анздай с дочерью, как и в прошлый раз, не снимал темных очков и ограничился кивком с заднего сидения такси.

– Привет. Какое прелестное платьице! – поприветствовала я.

Девочка была с хвостиком и в ярко-розовом сарафанчике.

– Мне мама купила! Сарасочка, тебе не больно?

На лице и руках синяки уже почти рассосались, но не до конца, и я сказала, что просто упала. Рика меня знала, поэтому не робела, и мы вместе попрощались с ее мамой. Когда я пригласила гостью в дом, она заозиралась и заметила:

– Все совсем другое! Сарасочка, у тебя тут так пусто!

– Зато прибрано.

– Все хорошо? У тебя денежек не хватает? – спросила она с искренней тревогой, и я посмеялась.

– На самые насущные нужды хватает, не умру!

– Ты умираешь?!

– Говорю же тебе, нет!

Рика обвела беспокойным взглядом пустую комнату.

– А где Рё?

– Не здесь.

– Почему?

– Мы расстались.

Девочка запнулась, но потом задала новый вопрос:

– Ты как… держишься?

Кажется, она меня жалела, и я поразилась, что она совсем как взрослая.

– Держусь. А что?

– Когда мама расстается с парнем, она потом плачет сутки напролет, – грустно призналась Рика, но потом хмуро плюхнулась на пол, добавив: – Зато сейчас ей, кажется, весело.

Она сердито покопалась в сумке и почти вырвала оттуда портативную игровую приставку. Я ласково погладила маленькую головку:

– Хочешь, сходим в парк, как жара чуть-чуть пройдет?

– Какой парк?

– Тут почти лес! С прудом и катамаранами в виде лебедей.

– Хочу! – У Рики засверкали глаза.

На обед я сделала спагетти с авокадо и беконом, потом мы вздремнули. Когда я проснулась, Рика уже не спала и тихонько гоняла в свою приставку. Не соврала Андзай: девочка не причиняла никаких хлопот. Настолько, что мне стало даже грустно.

Жара так и не прошла, но Рика с таким нетерпением ждала эту прогулку, что вечером мы решили все-таки сходить в парк, а потом заглянуть за покупками. Перед выходом я опять замаскировалась.

– Сарасочка, тебе эти очки не идут. И помада слишком яркая.

– Согласна. Но надо.

Фуми раскусил меня в первый же день, но я продолжала осторожничать, чтобы не раздражать Тани, если вдруг мы и с ней тоже столкнемся. Вскоре Рика уже бодро шагала рядом со мной по душным улицам, и в конце концов мы вышли к парку.

– Ух ты! И правда лес! Прохлада!

Под деревьями температура в самом деле заметно упала. Как только мы шагнули в тень, Рика подпрыгнула, как пружинка, а лебяжьи катамараны привели ее в экстаз.

– Сарасочка! Я пошла кататься! – даже не попросила, а уведомила меня она.

В лодке девочка с энтузиазмом налегла на педали:

– Смотри! Плывем, плывем!

Удовольствие стоило шестьсот иен за двадцать минут – довольно дорого, но я и сама никогда не каталась на этих лебедях, поэтому тоже сгорала от любопытства. И, конечно, меня радовала крыша, которая отличала их от обычных лодочек.

– Рикочка, рули, а то сейчас врежемся.

– Ой! А куда? Куда? – растерялась она, а наш катамаран продолжил стремительно нестись вперед.

– Пока не решила куда, можно не крутить педали.

– Ой, точно, – кивнула девочка, остановилась, и пожилая пара, которая явно наслаждалась вечерней прогулкой, избежала происшествия. Старик улыбнулся, махнул нам рукой, и они спокойно проплыли перед нами по сверкающей глади пруда. – Чуть не вмазались, кошмар!

Я посмеялась такому выбору слов. В последнее время я вообще стала чаще смеяться. Спросила:

– Что хочешь на ужин?

– М-м-м, мяса!

– Бифштекс? В кляре пожарить?

– А можно тэппанъяки?[26] С мясом и сосисками…

– Отличная идея. И овощей наготовим.

Одна беда: у меня не было плитки. Купить, что ли? Но после того, как Рика уедет, очевидно, она будет пылиться без дела. А на простой сковороде – совсем не то. За размышлениями я бросила взгляд на берег и вдруг разглядела на лавочке долговязого мужчину.

– Рикочка, отвези-ка нас вон туда, пожалуйста!

– Ага! – Она так резво повернула руль, что мы обернули круг на месте.

– Плавнее поворачивай, – наставила ее я.

Когда мы приблизились к берегу, я крикнула:

– Фуми-и-и!

Фуми оторвался от чтения и поднял голову. Непонимающе заозирался, и я добавила:

– Мы в пруду, в пруду!

Он улыбнулся:

– Ты так говоришь – я испугался, что ты водяной.

– А мы на ле-е-ебеде! – радостно протянула я.

Фуми закатил глаза. Я тоже немного устыдилась своего ребячества – видимо, компания Рики так на меня повлияла.

– Это Рикочка. Дочка подруги, она у меня ближайшую недельку поживет.

Девочка, не выпуская руль из рук, вежливо поздоровалась. Фуми ограничился кивком, попрощался и хотел уже уйти, но я крикнула:

– Фуми, слушай, у тебя тэппан есть?

Он обернулся.

– Если есть, одолжи, пожалуйста! Мы хотим тэппанъяки, а у меня нет!

– Ладно. Зайдите, возьмите.

Он ушел, а Рика ко мне наклонилась и заговорщическим шепотом спросила:

– Сарасочка, а этот дядя что, твой парень?

Я не сразу сообразила, что «дядя» – это она про Фуми.

– Нет.

– Значит, друг?

– Ну-у-у, может быть, – расплывчато ответила я.

Наши отношения в одно слово не уместишь.

– А я думала, Рё проиграл малолетке. Мама говорила, ее бесит, когда она малолеткам проигрывает.

Я представила себе этот диалог в доме Андзай и прыснула.

– Ясно. Но на самом деле Фуми на пять лет старше Рё.

– Врешь! – поразилась Рика.

Рё – двадцать девять, Фуми – тридцать четыре. Но Рё в самом деле казался старше: он выглядел целиком на свой возраст, а Фуми – сильно моложе. Честно говоря, он почти не изменился с девятнадцати лет. Однако с точки зрения восьмилетней Рики он уже «дядя». Как же все-таки бежит время.

Мы вернули катамаран и отправились в супермаркет. В мясном отделе нам спросили, сколько взвесить, и я задумалась. Рика, словно прочитав мои мысли, спросила:

– А дядю пригласим?

– Не уверена, что он придет, – вздохнула я, но мяса в итоге взяла на троих.

По субботам Calico не работала, и я бы обрадовалась, если бы Фуми составил нам компанию.

В итоге он удивительно легко согласился, пришел в гости и принес с собой тэппан.

– Так пусто, что даже легче на душе, – заметил он, озираясь в гостиной.

– Я взяла с собой только самое необходимое.

Мебелью в моем доме можно было назвать разве что крохотный столик, которого едва хватало на одного, и стул. Из техники – только холодильник, микроволновка, тостер и телевизор. Вместо кровати я спала на футоне.

– И все-таки слишком пусто. Где мы будем есть?

– Вот, – сказала я, показывая клеенку, купленную в супермаркете. – Расстелем в гостиной и устроим пикник. Будет весело!

Я продемонстрировала. Тут в комнату вернулась Рика и пришла в восторг, что у нас пикник.

– Видишь? – сказала я, одаривая Фуми победным взглядом.

– Сараса такая Сараса, – пробормотал он, выставляя тэппан на нашу скатерть. – Тебе помочь?

– Не надо, осталось только овощи порезать. Отдыхайте.

Пока я готовила, Рика включила игру, а Фуми смотрел новости. Скоро девочке наскучило, и она попросилась тоже посмотреть телевизор. Фуми молча протянул ей пульт, а сам уткнулся в телефон. Тогда Рика принялась канючить, чтобы он и ей показал. Видимо, просто хотела, чтобы на нее обратили внимание.

– Дядь, включи «Ютьюб»! Хочу мультики.

– Экран же маленький. Может, лучше с телевизора посмотришь?

– Не показывают!

Перед лицом таких аргументов пришлось отступить. Вскоре заиграла заставка какого-то мультика. Я вспомнила, что он и к моим просьбам пусть не проявлял энтузиазма, но чаще всего прислушивался. Вот, даже поужинать в гости пришел. Только теперь я поняла, что Фуми, может, и холодно держится с людьми, но точно не мизантроп.

– Сарасочка, хочу моро-о-оженого!

– У меня только ванильное.

– Давай! – Рика подскочила ко мне, и я достала из морозилки лакомство. Мне тоже сразу захотелось холодненького, так что я отложила нож, мы с юной гостьей вдвоем разлеглись в гостиной и принялись за угощение.

– Сарасочка-а-а, кушать охота!

– Погоди немного. Доем мороженое и продолжу.

Фуми нас услышал и молча пошел на кухню.

– Фуми, брось, я сама!

– Лежи. Все равно я один ничем не занят.

– Удачи, дядь! – подбодрила его Рика. Мы с ней переглянулись и засмеялись. Она шепотом сказала мне: – Дядя такой добрый.

Надо же.

– Думаешь? – осторожно уточнила я, и Рика бодро кивнула.

Я так обрадовалась, что тут же принялась его расхваливать: и пищу-то он всегда здоровую готовит, даже только для себя, и пылинки никогда лишней не оставит, и не опаздывает никогда. Всегда гладит после стирки. Рика слушала с раскрытым ртом и поражалась. Все то, о чем я пятнадцать лет тщетно пыталась рассказать людям, она теперь впитывала как губка. Я так расчувствовалась, настолько не верила собственному счастью, что чуть не стиснула девочку в объятьях.

В общем, Фуми почти все приготовил сам. Рика налегла на мясо, я – на овощи, а Фуми ел всего в меру, и никто друг другу не мешал.

– Вы такие смешные, – с удивлением заметила Рика, когда объелась до отвала и раскинулась звездой на полу. Сегодня она выпросила уже вторую порцию мороженого. У нее начинали слипаться глаза. – Мама и учителя постоянно говорят, что нельзя мороженое перед едой и что надо обязательно к мясу овощи, а вы не просто молчите, вы еще и присоединились к мороженому.

– О. Точно, надо было тебя отругать.

Андзай сказала, чтобы я не обращала внимания на ее дочку, но, кажется, я ее слишком распустила.

– Но ведь странно же. Мама мне постоянно выговаривает: ешь овощи! ешь овощи! А сама постоянно питается готовыми обедами, лапшой быстрого приготовления и булками. По-моему, так нечестно.

Я рассмеялась. Дети хладнокровно подмечают каждый случай, когда взрослые нарушают собственные правила. Мороженое стремительно таяло и по палочке стекло Рике на руку. Фуми, стирая пятно, заметил:

– Я слышал, некоторые олимпийские чемпионы тоже овощей не едят. Все необходимые витамины можно получить в виде таблеток, поэтому, видимо, пихать их сквозь силу не имеет смысла. Главное, чтобы организм получал все, что необходимо.

– Если так подумать, то необязательных правил довольно много. Например, я в детстве ломала голову, почему нельзя ужинать мороженым.

– И как, поняла?

– Не-а. А теперь уже неважно: что хочу, то и ем.

– А что, взрослым необязательно соблюдать правила? – с воодушевлением спросила Рика, и я грустно покачала головой:

– У взрослых правил еще больше, чем у детей.

– Но ты же сама сказала, что теперь мороженое когда хочешь ешь!

– Да, но эта свобода далась мне высокой ценой.

Перед глазами воскрес сгорбленный удаляющийся силуэт. Рё давил на меня, но одновременно оберегал. Я выменяла его защиту на свободу стоять у края мыса, нависшего над бесконечным морем. Теперь гудящий ветер метал мои волосы во все стороны, и они хлестали по щекам.

– Гм-м-м, – задумчиво протянула Рика и обратилась уже к Фуми: – Дядя, а ты? Ты тоже из тех, кто ужинает мороженым?

– Как сказать… – Он опустил бокал для виски, из которого собирался отпить. – В детстве не ужинал, а сейчас – да.

– Почему раньше не ужинал?

– В маминой методичке было написано, что нельзя.

Я вспомнила статьи, в которых перемывали все косточки семье Фуми. Где рассказывалось, что у его отца свое дело, мать – увлеченная воспитательница, старший брат – настоящий умница. Так почитаешь – самая обыкновенная семья с хорошим достатком, но, когда я вспоминала безупречный распорядок жизни Фуми, граничащий с обсессивно-компульсивным расстройством, в груди застревал ледяной ком.

– Какой еще методичке?

– В справочнике по воспитанию. Это свод правил, где написано, как правильно растить детей.

– Тогда почему теперь ужинаешь?

– Выбросил все справочники, – тихо ответил Фуми.

Он избавился от правил пятнадцать лет назад. Отбросил гарантию спокойной жизни. Что же он получил взамен? Никакие жертвы не избавили его от предпочтений, которыми он так мучился.

– Сарасочка, конечно, странная, но и ты, дядь, не лучше.

– Да?

– Например, ты не сердишься, что я зову тебя дядей.

– Сколько тебе лет?

– Восемь.

– Мне в восемь лет тридцатичетырехлетние мужчины тоже казались дядьками.

– А вот Рё рассердился. Правда, Сарасочка?

– Ему еще тридцати нет. Наверное, поэтому.

– Да какая разница? – без всякого стеснения заметила Рика. – Ну ладно, дядь. Мне тебя жалко, так что буду звать тебя Фуми.

– Что ж, спасибо.

– Ага, пожалуйста. Фуми, дай телефон! Я мультики посмотрю.

После этого странного и полного недопонимания диалога Фуми отдал девочке мобильный. Она включила продолжение прежнего мультфильма, но не прошло и пяти минут, как задремала.

Я укрыла маленькую гостью махрушистым пледом и погладила по спящей головке. Несмотря на кондиционер, она пропотела насквозь.

– Дети быстро засыпают, – заметила я.

– Ты тоже спала без задних ног.

Фуми осторожно достал из сжатого кулачка палочку из-под мороженого.

– Ты очень добрый. Как был, так и остался.

Он обернулся на меня как на неведомую зверюшку:

– Такого мне еще не говорили. Обычно наоборот.

– Но ведь тебя о чем ни попроси, ты не откажешь.

– На самом деле каждый раз собираюсь.

– Правда?

– Правда. Но боюсь одиночества.

Какое болезненно прямолинейное признание. В одиночку жить намного проще, но страшнее. И почему только нас, людей, такими сотворили?

Я уже приготовила завтрак, а Рика все не поднималась. В каникулы полагается отсыпаться, так что я ей не мешала. Только на прощание сказала, что пойду на работу, и погладила руку… которая оказалась горячей. Тут я заприметила на щеках девочки странный румянец.

– Рикочка, ты себя как, нормально чувствуешь?

– Что-то в голове туман.

Я тут же бросилась в ближайший магазин за градусником. Намерила почти тридцать восемь, позвонила в кафе и попросила отгул.

После полудня жар так и не спал, и даже наоборот. Просто простудилась? А если не просто? Страшно. Пока я проверяла, как в округе обстоят дела с врачами, услышала, как открывается соседний балкон. Я тут же бросилась к окну. Фуми опирался на перила и пил кофе со льдом.

– Фуми, доброе утро! Тут поблизости нет хорошей клиники?

– Не знаю, хорошая или нет, но ближайший кабинет – прямо за супермаркетом. Приболела?

– У Рики температура. Может, простуда. Наверное, зря я ей два мороженых дала…

– Тогда нужна не просто клиника, а педиатрия.

– О. Да? Точно. Поищу.

– Когда соберетесь, скажи.

– Спасибо, – поблагодарила я и вернулась к себе.

Ближайшее отделение педиатрии оказалось в поликлинике на соседней станции. Я переодела девочку, но ноги ее почти не держали. Оставалось нести на руках. Как и условились, перед выходом я позвонила в соседнюю дверь, и Фуми встретил нас уже полностью одетым и, к моей неожиданности, закрыл дверь за собой.

– Ты что, с нами?

– Угу, – кивнул Фуми и протянул руки.

– Что?

– Я, наверное, посильнее тебя.

– Спасибо, – поблагодарила я и отдала ему Рику.

В такси я гладила обмякшую девочку по худой спинке, чтобы она не так боялась. Врач подтвердил у нее ОРВИ, выписал лекарства и отпустил домой. Когда я поблагодарила Фуми за то, что составил компанию, он задумался и спросил:

– А завтра что?

– Что?

– Ты же взяла отгул? Что, если температура не спадет?

– Ну… придется взять еще один.

Денег и так впритык, но что поделаешь.

– Хочешь, днем я за ней присмотрю? Кафе открывается поздно.

– Ой! Ты меня прямо выручишь. Но ведь тебе тоже надо отдыхать?

– Пару-тройку дней продержусь.

– Сарасочка… Фуми… Простите… – пробормотала из постели Рика. – Я одна справлюсь. Я привыкла… одна.

У меня сердце обливалось кровью слышать, как у нее ослаб голосок. Еще вчера Рика казалась неустрашимым ребенком, который сам о себе умеет позаботиться, но иллюзия развеялась: на самом деле Рика просто не умела просить о помощи.

К утру температура не спала.

Фуми заглянул проверить, как дела, и принес низкий столик. Поставил его рядом со спящей девочкой и установил на нем свой старый телефон.

– Дай мобильный на минутку.

– Зачем?

– Поставлю тебе приложение для видеонаблюдения, – пояснил он, уже что-то печатая и нажимая. В роли камеры выступал старый телефон на подставке, а мне он поставил программу, через которую я могла в любой момент посмотреть, как у Рики дела. В описании говорилось, что это лучшее приложение для хозяев, которые переживают за своих питомцев.

– Надо же, чего только не придумают, – восхитилась я, хотя искренней радости мне программа и не принесла. – Но тут же будешь ты, зачем еще камера?

– Так ведь страшно же оставлять со мной маленькую девочку.

Ничего не поняла.

– Ты не боишься, что я сделаю что-то с Рикой?

– Нет, не боюсь, – искренне ответила я.

– Откуда такое доверие? – Фуми криво усмехнулся.

– Это не доверие, – поправила я. – Я тебе не доверяю, я знаю факты.

– Факты в том, что меня арестовали по подозрению в похищении и растлении малолетней, – саркастически заметил он. Как будто хотел сам себя ранить обидными словами.

– Прости. Я, наверное, неправильно выразилась. Есть факты, а есть правда. Люди думают, что знают тебя, но я тебя видела совершенно с другой стороны. Я знаю, что ты никому не делаешь плохо и ни к чему никого не принуждаешь. И это для меня непреложная истина.

Закончив тираду, я удалила новое приложение с телефона, вырвала зарядку и отдала ее владельцу вместе с импровизированной камерой. Все это совершенно лишнее.

– Точно не надо?

– Точно. Забирай, а то разозлюсь, – пригрозила я, хотя на самом деле уже разозлилась и буравила Фуми недобрым взглядом.

– Ну… Тогда буду писать, как она, – пообещал Фуми, понурившись, как ребенок после взбучки.

– Прости. Кажется, я вспылила.

– Нет, я не поэтому, – оправдался он, покачав головой на тонкой шее. – Просто так мне еще ни разу не говорили.

У меня перехватило дыхание. Он не то плакал, не то смеялся, и это странное выражение сполна давало понять, какой горечи ему довелось хлебнуть. Я собрала все силы в кулак.

– Я как раз завтракать собралась. Давай со мной, – заставила я себя улыбнуться, и Фуми неуклюже приподнял уголки губ в ответ.

Я расставила на клеенке в гостиной рядом со спящей Рикой яичницу с ветчиной, салат и тосты. Фуми налил нам кофе.

– Образцовый завтрак а-ля Фуми. Ты до сих пор так завтракаешь? – спросила я, и он смерил скептичным взглядом яичницу. Зато кетчуп заставил его едва заметно улыбнуться.

– Я работаю по ночам, поэтому редко ем завтраки.

– А.

– Не завтракаю, просыпаюсь после полудня, иногда заказываю пиццу, ем бургеры и даже днем не брезгую спиртным. Если выпиваю лишнего, то отлеживаюсь в Calico до самого открытия.

У прежнего Фуми от такого образа жизни волосы бы встали дыбом.

– И домашних питомцев держал?

– Нет. С чего такой вопрос?

– Приложение. Там написано, что оно для питомцев. Я люблю животных, но сама никогда не держала. Даже не знала, что такое бывает.

– На правах питомца – я.

– Чего?

– Дома за мной смотрели много лет. Только с нормальной камерой.

Я не донесла тост до рта.

– Когда меня выпустили, я должен был работать в исправительном учреждении, но семья ходатайствовала, чтобы меня избавили от этого унижения. Для меня сделали отдельную пристройку в саду.

Несколько лет провести в отдельном домике под пристальным наблюдением… По спине пробежали мурашки.

– Но камеры-то зачем?

– У меня очень правильная мать, она боялась, как бы я опять чего-нибудь не натворил.

Это уже какая-то ненормальная «правильность». Но Фуми рассказывал о своем заключении без красок в голосе.

Он ведь только что сказал: «Просто так мне еще ни разу не говорили». Собственная родня ему не верила настолько, что установила камеру, и Фуми жил под постоянным подозрением.

– Теперь я свободен, – мягко улыбнулся он, но в его глазах сквозило пугающее одиночество.

Что за жизнь у него была эти пятнадцать лет?

Я объяснила менеджеру ситуацию, и он разрешил мне выйти в зал с телефоном. Фуми писал каждые два часа. Он и тут не изменял своей пунктуальности.

Вечером я вернулась, и температура у Рики уже снизилась до тридцати семи и двух. Девочка с легким болезненным румянцем на щеках радостно мне поведала, что Фуми приготовил ей кашицу одзия с яйцом. Я принесла ей как гостинец порцию дорогого мороженого, и оно привело Рику в восторг. Как только съела, в ней точно переключатель нажали, и она уснула.

– Спасибо тебе, Фуми. Давай я нам ужин приготовлю?

– Угу.

– Есть пожелания?

– Я не привередливый.

– Знаю, – откликнулась я и достала из холодильника продукты.

Пока я хлопотала на кухне, он присел у стены чуть поодаль от Рики и углубился в чтение. Рядом стоял стакан и бутылка характерного цвета.

Он уже признался мне, что не брезгует спиртным, но я тогда и не подумала, что он имеет в виду неразбавленный виски.

Все такой же тощий, как в юности. Тонкий профиль. Порой он больше напоминал не человека, а растение. А ведь точно! Интересно, как поживает его чахлый ясень?

– По-моему, что-то горит, – заметил Фуми, отрываясь от чтения.

Из кастрюли с рисом в самом деле поднимался дымок, и я торопливо выключила плиту. С опаской пошкрябала дно.

– Просто съедим верхний? – предложил Фуми, неожиданно очутившийся у меня за спиной. Я посмотрела на него беспомощно:

– Обычно я готовлю нормально. Это все ты виноват.

– Я просто книгу читал…

– Вот-вот. Читал, и очень тихо.

– А надо было танцевать?

– Ты слишком похож на растение. Я распереживалась, что ты не дышишь, засмотрелась – и вот… О, кстати!

«Как там твой ясень?»

Я проглотила невинный вопрос, уже готовый сорваться с языка. Фуми говорил, что специально выбрал самый хилый саженец. В Calico стоял похожий. Чахленькое, как будто недоразвитое деревце. Само воплощение любви и ненависти человека, способного полюбить только маленьких девочек. Что тогда, что сейчас…

– Бутылка очень симпатичная. Мне приглянулась, – сочинила я на ходу, и Фуми обернулся к тому месту, где сидел. Виски так там и стоял. На этикетке я разглядела фокстерьера.

– «Скалливаг», – пояснил Фуми. Он вернулся, разом осушил остатки янтарного напитка в стакане и протянул мне бутылку. Оказывается, логотип срисовали с пса владельца вискокурни.

– Никогда не слышала. Хотя я вообще знаю только «Торис» и «Макаллан».

– Худшие и лучшие.

– «Торис» купила в магазине, там и узнала. «Макаллан» папа любил.

– А я-то увидел у тебя стакан для виски и думал, что ты гурман, – заметил Фуми, бросая взгляд на старинный «Баккара» в раковине.

– Это винный бокал.

– Да? – с любопытством спросил он, поднимая диковинку.

– Мне его подарил хозяин антикварного магазинчика под Calico.

– Господин Агата? Он владелец всего здания.

– Правда? Такой элегантный. Я рассказала, что папа пил из такого же виски, и он подарил. Мол, все равно закрывает магазин. Как у него дела?

– Госпитализирован. Говорил, ему недолго осталось.

Я вспомнила запах лекарств, который исходил от старичка. Такой же, как от папы незадолго до смерти.

– Я свой стакан тоже получил от него. Заглянул справиться, как дела, перед тем, как он лег в больницу, и он подарил на память. Я спросил, на память о чём, а он только рассмеялся.

– У тебя тоже «Баккара»?

Фуми задумчиво всмотрелся в хрусталь:

– Да. Господин Агата их любит.

Мы сравнили наши бокалы. Похожие, но один – винный бокал, другой – стакан для виски. Похожие, но разные. Два подарка от умирающего старика, два прекрасных хрупких хрустальных сосуда очень напомнили мне нас.

– Выпьешь? – предложил Фуми. – Если тебе нравится «Макаллан», то и этот может прийтись по вкусу.

– «Макаллан» любила не я, а папа.

– Но ты же все-таки его дочь. Вкусы наследуют.

Он налил нам обоим. Не разбавил ни льдом, ни водой. Прозрачная янтарная жидкость меня заворожила. Мы чокнулись без повода, и я проглотила напиток. По горлу вслед за его движением растеклось приятное жжение. Потом в нос ударил терпкий аромат.

– Вкусно, – честно призналась я, и у Фуми приподнялись уголки губ.

– А что вы пьете? – вдруг спросила Рика, неуверенно подходя к нам. Видимо, вставала в туалет. – Я тоже хочу-у-у! Ух ты, собачка! – Она подхватила бутылку. – Сарасочка, Фуми, а как допьете, можно бутылку мне?

– Зачем? – удивился Фуми.

– Дома поставить, красиво будет, – ответили мы с ней в один голос.

В детстве я обожала бутылки с красивыми этикетками. Мы с девочкой понимающе закивали друг другу, а вот Фуми явно недоумевал, что мы такого нашли в несчастном виски.

– Фуми, можно, как я поправлюсь, приду к тебе в гости? – попросила девочка. Похоже, пока он за ней ухаживал, она к нему окончательно привыкла.

– Нет, – в кои-то веки отказал ей Фуми.

– Да ну-у-у! – нахмурилась Рика, но он не поддался на сердитый взгляд.

Так и не дождавшись никакого объяснения, она ушла в туалет. На обратном пути даже не взглянула в нашу сторону и поплелась сразу в гостиную. Она казалась очень расстроенной и несчастной.

– Рикочка, лучше я сам к вам буду каждый день ходить, – наконец смягчился Фуми.

Девочка обернулась:

– Не заставляй себя.

– Я не заставляю. Мне с тобой и Сарасой весело.

– Ну… Тогда приходи. Кстати, зови меня Рика.

– А?

Девочка надулась и нырнула под одеяло. Болезнь превратила совершенно шелкового ребенка в капризулю. И, я уверена, сейчас она явила нам свое истинное лицо.

Вскоре Рика поправилась, но затем грянула другая беда: вот уже сутки я никак не могла связаться с Андзай. Мы договаривались, что она приедет во второй половине дня. Девочка собрала вещи в сумку и терпеливо ждала, но в итоге только к вечеру мы получили сообщение:

Прости! Еще два-три денечка!

Я ответила, что не против посидеть с Рикой столько, сколько нужно, но только пусть позвонит дочери. Не позвонила и больше ничего не сказала. Видимо, очень уж хорошо проводила время с любовником.

– Мама не приедет? – спросила Рика. Она незаметно выскользнула из гостиной, в которой до сих пор играл телевизор.

– Дела появились. Пишет, задержится на пару дней.

– М-м-м, – только и промычала Рика и отвернулась. На детском профиле не отражалось чувств.

– Рикочка, пойдем в магазин? В холодильнике шаром покати, – предложила я.

Мы отправились за покупками, едва я нанесла камуфляж. Но сперва заглянули в парк, и я предложила прокатиться на катамаранах, однако Рика покачала головой. Я-то хотела ее подбодрить, но сделала только хуже. Купила мягкого мороженого в киоске, и мы побрели дальше, как вдруг девочка вытянула перед собой указательный палец:

– Фуми!

Она в самом деле указывала на Фуми.

– Надо же. Рика, ты еще тут? – искренне удивился он, и девочка насупилась:

– Мама там роман крутит, не приехала.

Фуми бросил на меня быстрый взгляд, спрашивая, все ли в порядке, и я ответила грустной улыбкой.

– Фуми! У тебя же выходной? Пойдем с нами ужинать!

– Я хотел посидеть в одиночестве и почитать книгу.

– Так и читай себе. А я мультики посмотрю.

– По-моему, ты пропустила часть про одиночество.

– Будем каждый в одиночестве заниматься своим делом. Просто в одной комнате.

Фуми задумался. Затем кивнул:

– Ну хорошо.

И поднялся.

Каждый взял на ужин что захотел. Рика – пончик, порцию курицы в кляре и клубничный молочный коктейль. Я – собу и картошку фри. Фуми – суши и сыр. Мы зашли в видеопрокат у станции и взяли мультик, который захотела посмотреть Рика. Я до сих пор не заключила договор с провайдером, так что стриминг у меня дома пока не работал. Обустроить себе удобный быт – дело очень хлопотное.

Пока Рика выбирала диск, мы с Фуми бродили между стеллажами. Я остановилась и вытащила одну из коробочек. «Настоящая любовь».

– Помнишь, мы вместе смотрели?

– Ага. Я недавно узнал, что у него есть вторая концовка.

– Это как?

– Изначально планировалось убить главных героев.

На счастливом финале настаивал режиссер, а сценарист прописал трагичный. Ни один не соглашался уступать другому, поэтому сняли оба варианта, но на большой экран выпустили версию режиссера. Вторую потом показывали отдельно.

– Я и не знала. Ты смотрел?

– Нет. Меня устраивает версия Тони Скотта.

– Кровавый финал в духе Тарантино, но мне нравится основной.

Я вспомнила родителей. Они обожали «Настоящую любовь». Не во всем соглашались, но сходились во мнении, что финал хорош, пусть и фантастичен. Фуми предложил взять и этот диск тоже, но я покачала головой: при Рике все равно не посмотрим.

– Ты стала капельку ответственнее.

– Прямо-таки «капельку»?

– Во сколько ты сама его в первый раз посмотрела?

– Лет в восемь?

«Вот видишь», – красноречиво посмотрел на меня Фуми. Но мне-то фильм показали родители! Я тут ни при чем. Вообще, если так подумать, не только мама у меня была безбашенная, но и папа не лучше.

Я разложила еду на клеенке, а в центре «стола» поставила гору картошки фри. И к ней – медовую горчицу с айоли. Рика восхитилась:

– Прям как в «Маке»!

Фуми тоже попробовал картошку и с полным теплоты голосом пробормотал:

– Вкусно.

Рика заранее расстелила футон, поставила диск на ноутбук. В полной боевой готовности она развалилась на своем ложе и принялась смотреть мультик, заедая картошкой. Фуми прокомментировал: «Сараса Вторая».

– Хорошо у Сарасочки в доме, – сказала, в свою очередь, девочка. – Тут и Сарасочка, и Фуми, и кормят вкусно. Вот бы навсегда тут остаться.

– Не говори так: мама рассердится.

Рика ответила не сразу.

– Я думаю, ей без меня лучше, – равнодушно констатировала она. – Она любит своих парней больше, чем меня.

Сквозь преувеличенное спокойствие легко проглядывало, как на самом деле она переживает.

– Мама тебя любит, – сказала я, стараясь подбирать не слишком сильные слова.

– Разве? Когда парень приходит, она всегда усылает меня погулять куда-нибудь. Я не против, потому что она и денег с собой дает. Покупаю что хочу. – Она опустила блестящие от жира пальчики на сенсорную панель. – Можно к друзьям пойти, можно в парк, вариантов много. Просто… В темноте и зимой мне гулять не нравится.

На экране как раз девочка-волшебница принимала свой магический облик, и все внимание Рики, казалось, поглощено превращением, а со мной она говорила монотонно и так, между делом.

Зима пока не наступила. Значит, это она про прошлый год. Ей тогда было всего семь…

– Хочу остаться тут насовсем.

Рика несколько раз пересмотрела сцену с превращением. Я видела сбоку ее равнодушное лицо.

«Господи, пожалуйста, только не обратно в тот дом». Даже покрытая пылью, эта печаль уже никогда не померкнет. Я вспомнила, как коченеют руки и ноги до самых кончиков пальцев. Вдруг Фуми мягко сжал мою руку в своей. Маленький жест придал мне сил, и вторую руку я опустила Рике на голову. Едва мои пальцы коснулись взлохмаченной шевелюры, плечи девочки задрожали.

– Но мама очень добрая.

– Ага, – согласилась я, поглаживая девочку. Она зарылась носом в матрас и замерла. Рика плакала беззвучно, и я наклонилась, чтобы укрыть ее тело своим. А Фуми не отпускал мою руку.

Фуми мне не отец, не супруг, не возлюбленный и даже не совсем друг. Связь между нами троими не так просто понять и не описать одним словом. Хрупкая, ничем не защищенная, но именно поэтому мы казались друг другу такими родными.

Как же нас назвать?

Обе девочки с вечерней смены неожиданно взяли отгулы. Менеджер срочно стал искать кого-нибудь на замену, и в семь часов я наконец освободилась.

Я заранее написала Фуми, что задержусь, но ведь ему тоже пора открывать Calico. Я на всех парах неслась домой и уже открывала дверь в подъезд, как вдруг…

– Так! – вдруг окликнули меня и схватили за руку.

Я удивленно обернулась. Успела испугаться, что это опять Рё, но за мной оказалась рассвирепевшая Тани. Я по-дурацки открыла рот.

– Что ты здесь делаешь?

Я каждый раз надевала шляпу и темные очки, но сегодня так торопилась, что совсем забыла.

– Откуда у тебя ключ от подъезда?

Пока я лихорадочно соображала, как мне выкрутиться, Тани набрала полную грудь воздуха и глубоко вздохнула:

– Ладно. Давай-ка поговорим.

С этими словами она мягко потянула меня за собой. Без лишних эмоций: просто пошла, и все. Я, пусть и не находила себе места от волнения, восхитилась ее хладнокровием. Это ж надо: так спокойно и методично, без тени страха, схватить сталкершу на пороге дома возлюбленного.

Я повесила голову и молча шла за ней. Думала, она ведет меня в кафе, как вдруг Тани рывком втащила меня на полицейский пост.

– Извините! Я хочу пожаловаться на стал-кинг! – объявила она, и полицейский поднял на нас взгляд.

– Да, конечно. Кто пострадавший? Вы? Или… – Тут он увидел меня. – О… опять вы?

– Да. Спасибо, что выручили.

Это был тот же полицейский, который разнимал нас с Рё.

– Пострадавший – мой знакомый, а она – правонарушительница, – вернулась к делу Тани.

У офицера отвисла челюсть, а я наконец поняла, в какой переплет попала. Меня сдали в полицию! Мужчина недоверчиво посмотрел на меня:

– Итак, вы навязчиво преследовали знакомого этой девушки?

– Нет, понимаете, я…

Пока я подбирала слова, меня усадили на стул. Тани достала визитку. Оказалось, она журналистка. Фрилансер, но, видимо, привыкла сталкиваться с похожими ситуациями. Вот и объяснение, откуда такое спокойствие.

– Так, тут совсем другой протокол… Итак, госпожа Аюми Тани, госпожа Сараса Канай. Пожалуйста, расскажите подробнее, что случилось.

Тани взяла объяснения на себя: мол, я зачастила ходить в кофейню ее знакомого, во мне возникли чувства к хозяину заведения, и со временем она заметила меня подозрительно мающейся у его дома. Она изложила сухие факты – так, как они выглядели с ее стороны.

По существу мне было возразить нечего. Сам Фуми, видимо, не тяготился моим навязчивым вниманием, но я затруднялась как-то объяснить собственное поведение девушке, которая не знала об обстоятельствах нашего знакомства. В свою очередь, я не смела рассказать ей о той странице биографии Фуми, которой он сам не поделился.

– Все верно? – уточнил полицейский, и мне оставалось только кивнуть.

Видимо, меня отдадут под суд.

– Я вас понял. Однако заявление может подать только пострадавший собственноручно.

– Да, я знаю, – заверила его Тани, повернулась ко мне и уставилась. – Испугалась, что тебя арестуют?

А, вот оно что. Тани сделала мне быстрый и полностью правомерный нагоняй, чтобы я осознала, какие будут последствия.

– Простите, пожалуйста…

Я повесила голову. Перед этой девушкой я просто глупый ребенок.

– У меня только один вопрос. Откуда у тебя ключ от подъезда?

– О, просто… Я там живу.

Тани непонимающе похлопала глазами:

– Как это – живешь? Стой. Я что, все неправильно поняла? – испугалась она. – Давно?

– Нет, совсем недавно.

– Так ты что, за Минами притащилась? – похолодела Тани и снова обратилась к офицеру: – Обстоятельства переменились. Я сейчас же позвоню знакомому и попрошу написать заявление.

От слов Тани тут же перешла к делу и достала телефон:

– Алло, Минами? Это я.

Я сидела по соседству ни жива ни мертва, а девушка тем временем обстоятельно объясняла, что произошло. Вдруг она нахмурилась:

– Что? В каком смысле знаешь?

Интересно, что Фуми обо мне сказал? Выражение на лице Тани стремительно менялось, а я изо всех сил держалась, чтобы не броситься бежать.

– Ладно… Я извинюсь.

Девушка тихо попрощалась, отключилась и низко поклонилась:

– Минами сказал, что знает о вашем переезде и не возражает. Прошу прощения за это недоразумение. Простите, что, не разобравшись, отвела вас в полицию.

Я растерялась, как ответить. Офицер примирительно заметил:

– Ну что ж, дело молодое, сами разберетесь. Соберитесь втроем… а, с тем молодым человеком, получается, вчетвером? И хорошенько поговорите.

Видимо, он решил, что у нас тут сложный любовный четырехугольник.

Наконец мы с Тани вышли на шумную улицу при станции. Уже вступал в свои права вечер, и среди остатков солнечного света между рассеянных кафе рассеянно бродили прохожие.

– Прости, что так на тебя накинулась, – еще раз извинилась Тани.

Она не виновата, но я не чувствовала за собой права ей так сказать. Когда пауза затянулась, Тани вздохнула тихонько, как будто задувала свечу:

– Кажется, между нами все кончено. Мы стали реже видеться. У меня, конечно, на работе тоже аврал… Ага, удобная отговорка. Минами тебе что-нибудь про меня рассказывал? – спросила она резким тоном, как будто прогоняя мрачные мысли. А может, просто не хотела показывать мне слабость.

– Нет, – покачала головой я.

– Мы с ним познакомились в психосоматике.

– Правда? – спросила я, опуская глаза.

– Наверняка рассказывал, – ответила Тани. – Ты просто не хочешь ранить мои чувства, да?

Нет. Просто слишком много нас с ним связывает такого, о чем я не могу говорить.

– Знаешь, как я там оказалась?

– Нет. Фуми чужие секреты так просто не разбалтывает, – наконец хоть что-то уверенно отмела я.

– И без тебя знаю, – окатила меня холодной водой Тани.

Про себя я подумала, что можно было тогда и не спрашивать, но она, кажется, и сама поняла. Пробормотала неодобрительно:

– Извини. Выходит, ты зовешь его Фуми?

– О, нет-нет…

– Круто. Вы быстро сблизились, – вздохнула она и рассказала, не дав мне и слова вставить: – Из-за болезни мне пришлось удалить одну из молочных желез.

Ее признание показалось мне промелькнувшей вспышкой тонкого, острого ножа.

– До операции я считала себя сильной, но на поверку оказалось, что нет. Когда переодевалась или принимала ванну, изо всех сил старалась туда не смотреть, нервы не выдержали, поэтому я пошла к психологу. А Минами показался мне таким тихим и интеллигентным. Я совершенно не представляла, как он очутился в том же отделении. Впрочем, до сих пор не представляю, – вздохнула она. – Мы уже давно встречаемся, но я о нем ничего не знаю. Он меня внимательно слушает, но о своих проблемах не говорит. Иногда мне казалось, он готов раскрыться, но в последний момент передумывал. Я каждый раз чувствовала себя никчемной. Скажи, – обратилась Тани ко мне, – вы спали?

Я вздрогнула.

– Со мной он ни разу не спал.

Нож медленно провернулся в моих внутренностях.

– Я предлагала, но он всегда вежливо отказывался. Я думала, дело в моей груди, поэтому предложила прямо в одежде. Он все отрицал, но так ко мне и пальцем не притронулся. Не чувствую себя женщиной… Можешь меня не утешать, – вздохнула она.

На языке вертелись слова. Она неправа, и дело вовсе не в ее теле, а в ориентации Фуми. Его просто не влечет ко взрослым женщинам.

Весь этот разговор мы вели, не сбавляя шага. Похоже, она привыкла отделять чувства от действий.

– Он мне первой понравился. Минами только кажется отстраненным, но на самом деле не умеет говорить «нет». Я дала слабину, а с ним чувствовала себя спокойнее. Но в последнее время замечаю, что это больше не так. Кажется, он просто очень одинок, и ему все равно, кто рядом, – заключила она.

– Я… не согласна. Он в самом деле не умеет говорить «нет», но вовсе не от одиночества. Ему не все равно.

– Мы с тобой совсем не похожи, – заметила Тани, бросая на меня быстрый взгляд. – На вид ты витаешь в облаках, но, кажется, стержень крепкий.

Про себя я отметила, что считаю Тани сильнее себя, но я разглядела в глубине ее глаз неуверенность. Может быть, отточенное каре и темносиний пиджак по фигуре – лишь слои защиты, и она только пытается казаться крепче, чем есть.

– Ладно, пора нам с Минами просто поговорить с глазу на глаз, и ты тут ни при чем. Только я завтра в командировку уезжаю, поэтому еще чуть-чуть отложу этот разговор. А пока пойду. Прости за сегодня. И спасибо.

С этими словами она прошла через турникет. Спину она держала так прямо, что у меня сжималось сердце. Тани до последнего не сказала ничего предосудительного девице, которая влезла в их отношения.

Как только девушка скрылась из виду, в сумке завибрировал телефон.

«Рика в Calico», – прочитала я и тут же вернулась в реальность. Уже давно пришла пора открывать кофейню, и я со всех ног припустила по давно нехоженой дороге. Открыла тяжелую дверь, и передо мной возникло темное и тихое пространство.

– Сарасочка, привет! – помахала мне рукой с дивана Рика.

– Прости, что так поздно.

– Да ладно. Работа же, ничего не поделаешь!

– Ага, пришлось задержаться. Ты поужинала?

– Фуми меня покормил! Рыба в соусе тэрияки, мисо с тофу и шпинат, отваренный в соевом соусе.

Ортодоксально. Рика положила на колени планшет Фуми с любимым мультфильмом. Он все предусмотрел!

– Фуми, прости, что так поздно, – извинилась я. Хозяин заведения начищал чашку, но поднял голову, когда я подошла к стойке. – Мы с Тани были в полиции. Если бы ты меня не прикрыл, мне пришлось бы худо.

– Как она? – с тревогой спросил Фуми, и я охнула:

– По-моему… она обиделась. Прости. Все потому, что я забыла замаскироваться.

– Это наше с ней личное дело. Забудь.

Тут пришел первый гость, я забрала Рику, и мы пошли домой. У круглосуточного магазинчика какой-то мальчик – очевидно, он возвращался с курсов – с аппетитом облизывал брусок фруктового льда. Мы ему обзавидовались и купили себе такие же. Рика, роняя с палочки сладкие капли, спросила:

– По-моему, вы с Фуми все-таки встречаетесь.

– Не-а. Я же говорила, что нет.

– А стоило бы. Я думаю, он тебя любит.

– Я его тоже.

– Значит, у вас взаимно! Вот и встречайтесь.

– Это совсем другая любовь. Более… острая.

– Какая?

– Не знаю, как объяснить: она мне нужна, чтобы оставаться собой.

– Круто! – Рика округлила глаза. – Тогда сразу поженитесь!

– Пожалуй, – не стала спорить я и сосредоточилась на ледовом бруске.

Пусть сердце мое почти разрывалось от этой острой любви, я не хотела ни поцеловать Фуми, ни тем более с ним переспать. Достаточно быть вместе. И я не знала, как называется это чувство.

Нельзя просто быть с другим человеком – вы все равно должны подчиняться невидимым правилам, а нас с Фуми с самой первой встречи выкинуло за все мыслимые рамки. Я ужасно устала чувствовать себя бесприютной скиталицей. Все так же занятая мороженым, я подняла глаза к небу:

– Вот бы убежать далеко-далеко.

На чистом небосклоне висела крошечная, как будто алюминиевая луна.

– Куда?

– Куда-то, где никого нет. Нет правил и норм.

– На необитаемый остров?

– Да, звучит классно. На необитаемый остров!

– Но там же мороженое не продают.

– Пусть там будет крохотная лодочка. Чтобы кататься в магазин.

– Растает по дороге.

– Можно его лопать прямо в лодочке.

– А мультики показывают?

– Да. Людей нет, но вайфай проведен.

Можно хоть «Настоящую любовь» смотреть. Какой удобный остров. Вот бы в самом деле такой нашелся. Сказочный остров мечты, на котором не будет никого, кроме нас с Фуми.

Обещанные «два-три дня» минули, но Андзай так и не вернулась. Я ей звонила, но она не брала трубку, сообщения не читала. Перед работой Фуми опять заглянул приглядеть за Рикой. Она даже не вылезла из постели.

– По-моему, она полночи проплакала…

– Давай на обед приготовлю ей омурайсу[27]. И напишу сверху имя кетчупом.

– Спасибо. Надеюсь, хоть немного повеселеет.

– Подруга ответила?

Я покачала головой.

– Ясно, – только и ответил Фуми.

Другой на его месте, наверное, начал бы сетовать, что нельзя так просто оставлять детей знакомым, спрашивать, не почувствовала ли я чего-то странного в ее поведении, предложил бы обратиться в полицию. Я была благодарна, что он не озвучивает все то, что я понимала и сама.

В тот день приехал человек из головного офиса, и меня вызвали в кабинет. Я думала, наконец сделают сотрудницей основного штата, но вместо этого сказали, что хотят задать пару вопросов, и протянули какой-то еженедельный журнал.

«Дело похищенной малышки Сарасы Канай еще не закрыто», – прочитала я и заледенела до кончиков пальцев.

Имена несовершеннолетних в уголовных делах разглашать запрещено, но это была одна из тех желтых газетенок, которые наплевали на запрет, прикрываясь свободой слова.

– Вчера один из наших сотрудников обратил внимание на статью… – неловко начал мужчина, с заметным трудом подбирая слова. В выпуске за прошлую неделю нам посвящалось четыре черно-белых страницы. Пересказывали события пятнадцатилетней давности и рассказывали, что случилось с героями тех событий дальше. К статье прилагались черно-белые фотографии.

На одной из них мы с Фуми болтали друг с другом с соседних балконов. Глаза закрыли черными полосками, но близким знакомым хватило бы и такого изображения, чтобы нас узнать.

Писали, что жертве давнего похищения так основательно промыли мозги, что она и теперь живет рядом со своим обидчиком. Нас называли вопиющими современными воплощениями Блистательного Гэндзи и госпожи Мурасаки[28], а под конец заключали, что я страдаю от запущенного стокгольмского синдрома и нуждаюсь в срочной помощи.

– Наша компания не вмешивается в личную жизнь сотрудников. Но, госпожа Канай, на втором снимке видно, что вы работаете у нас. Начальство выразило беспокойство по этому поводу, – сказал мужчина, указывая на фотографию. Нечетко, но на ней действительно проглядывал логотип сети семейных ресторанов, известных по всей стране. Кто знает, тот с первого взгляда догадается, а знали нас многие. Старший менеджер робко подался вперед:

– И-извините, Канай. Если тут написана неправда, то, мне кажется, вам лучше подать жалобу на издательство. Вам и так нелегко пришлось, они не имеют права еще больше усложнять вам жизнь.

Я не нашлась с ответом. Факты и правду разнесло друг от друга, как небо и землю, и я не чувствовала, будто мои слова способны заполнить зияющую между ними пустоту. Мне оставалось только молча опустить голову.

– Простите за доставленные неудобства, – извинилась я, но про себя недоумевала: за что и перед кем я извиняюсь?

– То есть в статье написана правда?

– Мы в самом деле соседи. Но я не страдаю от стокгольмского синдрома. И он не преступник.

– Вы о том, что он уже отбыл свое наказание?

– Нет.

«Прекрати! – кричала моя вторая половина. – Они все равно не поймут. Только дурой себя выставишь».

– Он не совершал преступления. Он добрый и правильный человек.

У мужчины из головного офиса челюсть отвисла, и он неприязненно нахмурился. Старшего менеджера как будто обухом по голове огрели. Ну вот. Что я натворила? Отколола глупость. Надо было помалкивать и кланяться. Но я не выдержала.

Ни я, ни Фуми – мы не сделали ничего дурного.

Просто были вместе. Что в этом такого?

Тем более прошло уже пятнадцать лет.

Пожалуйста, только представьте себе мою боль. Попробуйте поставить себя на мое место!

– Ясно, – вздохнул мужчина из головного офиса. – Я хотел удостовериться, правда это или нет, на случай, если поднимается шум. Вдаваться в детали нет надобности. Фотография нечеткая, глаза скрыты, к тому же такую крохотную статью в никому не нужном журнале быстро забудут, поэтому лучше никак не реагировать.

Больше он мне в лицо не смотрел.

На обратном пути я снова заглянула на тот самый сайт. Страничку опять обновили. Теперь там красовалась та же фотография, что в журнале, но новость не привлекла большого внимания в интернете.

Я зашла за продуктами и заодно сняла денег. Финансовая подушка таяла куда быстрее, чем я надеялась, и скорость, с которой улетали деньги, меня пугала. Я не жалела о своих словах, но, думаю, о штатной должности можно больше не мечтать. Видимо, придется найти вторую вечернюю подработку.

Дома я еще застала Фуми. Рика подпрыгнула и попросила:

– Покажи, покажи Сарасочке!

Он достал телефон и открыл фотографию: ому-райсу с красной надписью RIKA и капучино с мишкой на пенке. Рика с гордостью рассказала, что это Фуми ей сделал.

– Здорово! Я и не знала, что ты так умеешь. Думала, ты варишь только классический кофе.

– Пока жил в родном доме, надо было за чем-то убивать время.

Точно, ведь за ним следили долгие годы…

– Подруге дозвонилась? – спросил Фуми тихо, чтобы Рика не услышала.

– Нет… Пыталась по дороге. Не подходит.

– Ладно. Если могу чем-то помочь – говори.

– Спасибо. Ты и так много делаешь.

Я открыла холодильник и сложила туда покупки. О журнале не обмолвилась ни словом. Все равно скоро уляжется, вот и нечего пугать Фуми.

С самого утра Рика приболела. Не как в прошлый раз, но все-таки сказывался стресс, что мама все не возвращалась.

– Давай на обратном пути что-нибудь вкусненькое куплю. Чего ты хочешь?

– Ничего не надо… Спасибо, Сарасочка.

Ее вымученная улыбка погрузила меня в мрачное состояние духа. Я не могу оставить ее у себя насовсем, и если в ближайшее время Андзай не вернется, то мне придется обратиться в полицию. Я сама росла в приюте и понимала, как все устроено. И как раз потому медлила.

– Скоро Фуми подойдет, но я еще в обед позвоню, хорошо?

Рика расстроенно повесила нос, я ее причесала и пошла на работу.

Стоило мне пересечь порог раздевалки, и точно волна схлынула – все разом замолкли. Хирамицу и ее подруги бросали на меня выразительные взгляды, но молчали.

Старший менеджер вызвал меня прежде, чем я вышла в зал. «Ну что на этот раз?» – насторожилась я и прошла в кабинет. По началу рабочего дня я уже успела понять, что явно ничего хорошего. И когда мне показали сегодняшний выпуск журнала, у меня земля ушла из-под ног.

Там напечатали продолжение прошлой статьи. Уже объемнее и с фотографией, на которую попали вместе Рика и Фуми. Кто-то заснял со спины, как они идут по жилому блоку в Calico. На другом снимке – как мы с Рикой едим мороженое. По одежде я догадалась, что это тот самый день, когда меня поймала Тани.

Глаза, как обычно, прятали под черной полоской, зато на сей раз в статью попало настоящее имя Фуми. А главная вишенка сегодняшней статьи – интервью с бывшим партнером жертвы давнего похищения, господином Н. Не иначе, Рё Накасэ.

«Я с самого знакомства чувствовал, что ее что-то тревожит. Она до сих пор переживает тот травматический опыт и приукрашивает образ Саэки. Якобы она первая к нему подошла. Мне даже показалось, она им восхищается».

Интервьюер уточнял: «Девочка на фотографии – ее дочь?»

«Нет. Дочь подруги. Если честно, именно за нее я в этой истории больше всех переживаю. Получается, Сараса познакомила бедную малышку с Саэки. Что, если она собирается сделать из нее замену себе, раз сама выросла? Вот это-то и страшно. Тогда надо срочно что-то предпринимать, а не то…»

«Вы опасаетесь повторения инцидента?» – уточнял интервьюер, вытягивая из господина Н. продолжение неоконченной фразы.

Я растеряла все слова. Меня захлестнуло то же отчаяние, которого я с лихвой хлебнула пятнадцать лет назад. Как будто мне разжали челюсти и силком засыпали сухой песок. Он зловеще скрипел и вытягивал из меня все соки. Неужели опять все то же самое?

– С утра срочно позвонили из головного офиса, – промямлил старший менеджер, отводя глаза.

Вчера им прислали текст на тот момент не опубликованной статьи. На следующей неделе планировался третий выпуск сенсационной истории, для которого журналисты хотели взять интервью уже у меня. Начальство ответило, что поскольку история касается исключительно моей личной жизни, то и обращаться стоит ко мне.

Другими словами, они от меня открещивались.

– Вот… Начальство считает, у вас, наверное, будет много новых дел и тревог, поэтому… ну… вы могли бы взять перерыв…

По сути, меня известили об увольнении.

– Хорошо, – ответила я. – Спасибо за вашу тактичность.

Я постаралась, чтобы менеджер не принял мои слова за сарказм. Ему я была искренне благодарна. Уже когда я собиралась уйти из кабинета, он меня окликнул:

– Постойте! Может, еще не поздно объяснить все начальству?

– Что именно объяснить?

– Что в журнале написана неправда. Что вы не имеете к преступнику никакого отношения.

– Не могу. Как раз это было бы неправдой.

Менеджер смотрел на меня несчастными глазами:

– Я даже не представляю, через что вам пришлось пройти. Но ведь кто-то же искренне о вас заботится. Умоляю, прислушайтесь к близким. Не закрывайтесь от мира. И со временем вы наверняка изменитесь!

Начальник старался подобрать самые тактичные слова, а я молча наблюдала, как между нами вырастает пропасть. Он добрый человек. И меня душило отчаяние: даже такой добряк не понимает. Меня безмолвно уносило отливом куда-то в далекие дали.

Я сложила все вещи из шкафчика в сумку и вышла на улицу. Солнце слепило. По утреннему городу шли куда-то по своим делам прохожие. А я – теперь безработная – брела к станции. В конце августа немного пройдешь – уже покроешься потом. Какое синее небо. Вот бы сейчас же случилась катастрофа, которая погубила бы планету. Или еще лучше – сбежать бы на необитаемый остров.

По дороге я набрала Рё. Он сразу подошел, несмотря на утро буднего дня. Как будто знал, что я позвоню.

– Прости, что отвлекаю. Это Сараса.

– Привет, давно не говорили. Я думал, ты со мной больше не общаешься, – спокойно ответил он.

– Хотела сказать пару слов по поводу статьи.

– Прости, у меня голова с самого утра раскалывается. Тяжело по телефону говорить. Хочешь – приезжай ко мне.

– Ты не на работе?

– Голова болит, взял отгул. Не хочешь – не надо, конечно. Мне вечером еще с репортером разговаривать.

– С каким репортером?

– Интервью даю. Сказали, хотят напечатать продолжение истории.

У меня все поплыло перед глазами.

– Я сейчас приеду. Можно?

– Давай.

Когда разговор закончился, я не сразу убрала телефон от уха. Я боялась ехать к Рё одна.

Шатаясь, зашла в ближайший к станции стоиеновый магазинчик, взяла маленький нож для фруктов и только тогда пришла в себя. Что я задумала?

Заглянула на ту самую страничку – там уже вышло очередное обновление. Интересно, кто этим занимается? Рё? Или кто-то еще прочитал журнал и вспомнил старое дело? Я заглянула на гастрономический агрегатор. Последний, совсем коротенький отзыв на Calico заставил меня покрыться мурашками: «А хозяин заведения – не тот самый похититель?»

Я позвонила в дверь с неспокойным сердцем. Рё открыл и пригласил меня войти. Я попросила прощения за беспокойство, но он никак не отреагировал. Мы сели друг напротив друга за обеденным столом. Вроде ничего не изменилось, но казалось, что квартира больше не дышит.

– Как голова? – спросил Рё, тоже безжизненный, как кукла.

– Нормально. Отделалась шишками.

– Осторожно. Говорят, с головой последствия не сразу проявляются.

Я не нашлась что ответить, и Рё слабо улыбнулся:

– Впрочем, не мне тебя предупреждать.

Я чувствовала себя не в своей тарелке. Не похоже на затишье перед бурей. Впервые я видела его таким ослабшим.

– Пить что-нибудь будешь?

– Спасибо, не надо.

– Ладно, – устало вздохнул он, хотя мы еще даже не начали разговор.

– По поводу статьи. Пожалуйста, перестань, – не стала ходить я вокруг да около.

– Мое право.

– Меня с работы уволили.

– Ужас. Удачи с поисками нового места.

Ни на лице, ни в голосе у него не отражалось никаких чувств.

– Там тоже будешь меня донимать?

У Рё дёрнулась бровь:

– Ты на все так реагируешь?

– Нет.

– Я высказал свои мысли, что в этом такого? Или мне что, всегда оглядываться, как бы мои слова тебя не расстроили? С начальством разбирайся, чтобы они тебя не увольняли. Я их ни к чему не призывал, – хладнокровно рассуждал он. Но смотрел при этом не на меня, а на запылившуюся столешницу. Как будто монолог читал, а не разговаривал. – Ты тоже птица вольная. Сама решила, что свадьбы не будет, ни слова мне не сказала, ушла и переехала к Саэки. И мне что, молчать? Нет, я тоже имею право на свободу. Значит, могу поступать как хочу. Вот и молчи. Уважать свободу – значит идти на компромиссы. Парадокс, но так и есть. Так что прекрати упиваться собственной свободой, а когда тебе что-то поперек горла – требовать, чтобы не донимали. То, что ты делаешь, называется своеволие.

Мне было нечего возразить. Я перестала понимать, как расценивать его действия. Сердцем мне казалось, что он все вывернул наизнанку. Но что с того? Какое я имела право его за это упрекать?

– Ты прав, – наконец признала я.

Кажется, именно в этот миг между нами все бесповоротно закончилось. Оборвались даже последние связи: насилие и слово. Ничего не осталось. Пустота.

– Хорошо. Прости, что нагрянула. Поеду домой.

Он не пошел меня провожать. Я открыла дверь, и в глаза ударил яркий свет. Ослепительный. Когда я шагала по ступенькам, вдруг услышала за спиной шаги:

– Сараса! Стой!

– Рё?

– Я был неправ. И прошу прощения. Только вернись!

Он схватил меня за руку, и я чуть не упала. Еле успела схватиться за перила.

– Беру все слова назад. Если не хочешь, я не буду давать интервью. Только…

– Стой! Рё, погоди, успокойся.

– Не возвращайся, если не хочешь. Давай хотя бы останемся друзьями!

Я изумленно похлопала глазами.

– Будем переписываться, время от времени пить чай.

– Ничего не получится.

– Ты меня настолько возненавидела? Видеть больше не хочешь?

– Нет же. Просто смысла никакого нет.

– Смысла?

– Из наших встреч ничего не получится. Ни любви, ни ненависти. Нас ничего не роднит.

Я тут же пожалела об этих словах. Рё белел на глазах. Я никогда прежде не видела, чтобы кто-то так быстро синел. Зато пальцы на моем запястье сжимались все сильнее.

– Рё, мне больно.

Я попыталась высвободить руку, и он пошатнулся.

– Ох! – только и успела выдохнуть я, как парень полетел мимо меня на ступеньки. За спиной грохнуло, а когда я обернулась, он лежал распростертым на пролете. – Рё?..

Я поспешно сбежала к нему и осторожно тронула за плечо. Он лежал не шелохнувшись, с закрытыми глазами. Вокруг головы медленно растекалась алая лужа. Дрожащими руками я вытащила телефон и набрала скорую.

На звук сирен выглянули соседи. Медики рявкнули, чтобы никто не трогал и не тряс пострадавшего, погрузили его на носилки и унесли. Я поехала с ними.

По дороге Рё пришел в себя. Врач спросил, как его зовут, и Рё слабым голосом представился. Значит, по крайней мере, соображает. От сердца отлегло.

– Рё, ты в порядке? – спросила я, наклоняясь к нему, и лицо мужчины одеревенело. Он поднял руку и, хотя медик велел ему не шевелиться, указал на меня:

– Это она меня столкнула.

Меня впервые привели на допрос.

Пока я ждала в коридоре, что скажут доктора, приехала полиция. Их вызвали врачи. Спросили: «Вы его столкнули?» – и мне оставалось только кивнуть. Задавали много вопросов. Намного вежливее, чем показывают в кино, но я все равно задыхалась от тревоги.

Неужели Фуми тоже через это проходил? Только он был еще и моложе, обвинения – серьезнее, а допрос – подробнее. Пока я рассказывала интересующие следователя детали, вдруг вспомнила про Рику. Спросила, сколько времени. Уже перевалило за полдень.

– Извините, я могу позвонить домой? У меня маленькая девочка, у нее температура.

– Дочь?

– Нет, она не моя.

Тут в кабинет зашел еще один полицейский и передал коллеге какие-то бумаги. Пожилой офицер, просмотрев их, нахмурился:

– Госпожа Канай, к вам с господином Накасэ недавно уже вызывали полицию, так?

– Д-да, вызывали.

Точно, надо было об этом рассказать.

– Тут написано, он применил к вам силу…

– Да. Я возвращалась с работы, а он поджидал меня возле дома.

– Гм. Полагаю, в этот раз вы тоже оборонялись?

Кажется, в нанесении телесных меня больше не подозревали.

– Затем вас обвинили в сталкинге. Тот случай имеет отношение к этому?

– Нет. К тому же человек, за которым я следила, не стал выдвигать никаких претензий.

– Да, тут так и написано.

«Зачем тогда спрашиваете?» – подумалось мне с досадой.

– Не подскажете, как зовут того человека?

– Что?.. Но ведь он не имеет к делу никакого отношения.

– И все-таки, на всякий случай. Простите, такая у меня работа, – спокойно объяснил офицер, но я чувствовала в его голосе нажим. Кажется, он почувствовал неладное, ведь на прежние вопросы я отвечала безропотно, а тут уперлась. Глаза полицейского показались мне парой ножей.

– Фуми Минами, – наконец выдавила я.

– Фуми, говорите… Минами, – проговорил полицейский, странно отделив имя. – Тезка Фуми Саэки?

Сердце будто лопнуло.

– Вы та самая Сараса Канай, жертва в инциденте пятнадцатилетней давности? – спросил он, внимательно глядя прямо на меня. Он все понял, еще когда ему только передали бумаги. Держался вежливо, однако лишний раз мне напомнил: я в полиции. Но ведь я же не сделала ничего плохого! Я повторила себе, что мне нечего скрывать.

– Позвольте мне позвонить девочке. У нее температура.

– Хорошо. Конечно.

Я достала мобильный и позвонила Фуми. Он подошел мгновенно.

– Алло. Как дела у Рики?

– Температура еще есть, но уже пришла в себя. Только что съела персик и финансье[29].

– Вот и замечательно. Спасибо тебе большое.

Тут я и повесила трубку. На всем протяжении разговора меня сверлил взгляд офицера.

– Девочку зовут Рика?

– Да.

– Сколько ей лет?

– Восемь.

– За ней кто-то присматривает, так?

– Да, знакомый.

– Позвольте поинтересоваться его именем.

Я сжала под столом кулаки.

– Почему я обязана отвечать на этот вопрос? Вы же сказали, что я действовала в пределах самообороны. Почему тогда расспрашиваете как преступницу?

– Действительно, – согласился полицейский, показательно хмурясь. – Вы ведь были жертвой в том деле… Однако именно поэтому меня кое-что беспокоит. Возвращаясь к прежней теме: Фуми Минами – это ведь Фуми Саэки?

Казалось, коршун впился когтями мне в сердце.

– Вы слышали о некоем журнале, в котором с прошлой недели выпускают о вас весьма развернутые статьи?

Он все знал – и опасался возможного преступления. Но все хорошо. Мы с Фуми не сделали ничего плохого. Бояться нечего. Однако дышать все равно стало тяжело.

– Сначала вы с господином Рё Накасэ затеваете ссору, потом вас приводит в участок нынешняя девушка Саэки. По двум рапортам и статьям складывается следующая картина: вы живете в одном доме с Саэки, притом это вы переехали к нему, а не он к вам. Кроме того, Саэки одобрил ваш переезд.

– Да…

– И звонили вы тоже ему?

Факты. Голые факты. У меня по клочку отобрали почву и не оставили угла для побега. Притом и бежать-то, казалось бы, не надо, но факты, расписанные вроде бы правильными красками, на глазах меняли цвет.

– И вы сказали, что девочка – не ваша дочь. Где же ее родители?

– На Окинаве. А меня попросили пока что присмотреть за ней.

– Пожалуйста, дайте контакты.

Я продиктовала номер Андзай.

– Только она может не подойти.

– Что вы имеете в виду?

– Изначально мы договаривались на неделю, но несколько дней назад мама девочки перестала брать трубку.

– Пропала без вести?

Когда я ответила, что не знаю, офицер вызвал коллегу и передал ему документы:

– Срочно свяжитесь с Канако Андзай. И вызовите Фуми Саэки для допроса.

От изумления я вскинулась:

– Подождите! Зачем Фуми?..

– В наряд, который поедет за Саэки, обязательно включить кого-то из сотрудниц. С ним восьмилетняя девочка, ее надо забрать под нашу опеку.

– Стойте! У Рики температура. Не надо ее возить туда-сюда.

– И соберите документы на Саэки.

– Послушайте! Мы с Фуми ничего не сделали, – отчаянно взывала я, но никто даже не смотрел в мою сторону. Все просто шло своим чередом, как будто меня вовсе нет.

Подо мной раскрылось черное отверстие, которое стремительно разрослось, – и вот я уже летела в пропасть. Как я ни старалась цепляться, пальцы только хватали пустой воздух. Как глубоко продолжится падение? Все то же самое, что пятнадцать лет назад.

– Кому поручили присмотреть за ребенком? Вам? Саэки? Или обоим?

– Мне.

– И вам хватило духу перепоручить его третьему лицу? Да еще и Саэки! Человеку, осужденному за похищение несовершеннолетней! Вам лучше всех должно быть известно, кто он.

– Да, известно.

– Тогда почему?

– Я знаю, что он не такой.

Офицер выразительно на меня посмотрел и едва не заскрежетал зубами.

Я вцепилась в юбку. Насколько было бы проще, если бы он просто вымещал на мне зло: гнев, презрение, высокомерную жалость. Такое я игнорирую не моргнув глазом. Но к чувствам полицейского порой примешивалось что-то доброе. Он пытался меня понять, искал, чем мне помочь, и его доброта стреножила меня, тянула прочь от опасности. С девяти лет я так и не сдвинулась ни на шаг.

– Пожалуйста… отпустите.

Я уронила голову, и на серый стол упала слеза.

– Я все понимаю. Вы не сделали ничего плохого. Вы только жертва Саэки.

Нет же. Все не так. Я ищу свободы от вас. От вашего полупонимания и небрежной доброты. Она меня опутала силками, и я хочу на свободу.

Со мной обращались предельно вежливо, но домой не отпускали, каждый раз обещая, что осталось еще чуть-чуть.

За Фуми я боялась больше, чем за себя. К нему вдруг ни с того ни с сего нагрянули из полиции. Ничего не объяснив, забрали в отделение. Я спрашивала, что с ним, но мне ничего не говорили. Только выспрашивали про дело пятнадцатилетней давности, и у меня разболелась голова.

– В который раз повторяю: я сама пошла за Фуми, он меня не похищал. Он добрый и не сделал мне ничего плохого.

– Да, нам известно, что он не довел дело до конца. Вы прошли медицинское освидетельствование, кроме того, и врач, который осматривал Саэки, все подтвердил. В этом отношении я ему даже сочувствую, – вздохнул офицер, пролистывая толстую папку.

Сочувствует? Я непонимающе склонила голову набок, что не скрылось от полицейского.

– Вам не сообщили, да?

Я даже не успела спросить, о чем, как вдруг в кабинет вошел другой человек.

– Мы связались с Канако Андзай.

– Ну наконец-то. И что же?

– Девочка действительно ее дочь. Подтвердила также, что оставила ее на время путешествия у госпожи Канай.

– А что про Саэки?

– Про него она не знала. Но она возвращается завтра днем. Я спросил, что делать с девочкой, и она попросила, цитирую: «Да оставьте у себя пока что!»

– Мамаша. Полиция вам не ясли, – раздраженно проворчал офицер. – Что ж, госпожа Канай, спасибо вам большое за уделенное время.

– Я могу идти?

– Да.

Я глубоко вздохнула и поднялась на ватные ноги.

– Простите, а… Фуми?

– Тоже может идти.

От облегчения я чуть не упала, но меня поддержали.

– Вам надо отдохнуть?

– Нет, пойду.

Я подняла сумку, поклонилась и покинула кабинет. За окном уже стемнело. На первом этаже увидела на лавочке Рику, которая сидела за ручку с полицейской.

– Сарасочка! – вскочила девочка, едва завидев меня.

Я присела и заключила ее в объятия:

– Рика, милая, ты, наверное, так напугалась. Прости меня, прости.

– У меня все хорошо! Сарасочка, а ты? Ты как? – спросила она со слезами, и я прижала ее к себе еще крепче. – А Фуми? Сарасочка, а Фуми? С ним все хорошо? Когда дяди его хотели увести, он кричал, что не хочет и никуда не пойдет, и вырывался.

– Фуми? Вырывался?

– Мне сказали, его с большим трудом утихомирили, – сообщил старший офицер, который допрашивал меня: оказывается, он стоял сзади. – Мы приглашали его просто как свидетеля, а он отпирался, что имеет право отказаться. Его можно понять: если бы ему предъявили какие-то обвинения, пришлось бы проходить медосмотр.

– Ну ладно. Рикочка, пойдешь со мной? – спросила полицейская, мягко пытаясь отстранить девочку от меня.

– Нет! Хочу с Сарасочкой.

Она крепко вцепилась в меня. Мы с девушкой обменялись неловкими взглядами.

– Извините… Меня ни в чем не обвиняют и не подозревают, так? Может, отпустите ее со мной? Всего на один вечер, и госпоже Андзай я все объясню.

– Но ведь к вам может заглянуть в гости Саэки?

– Он уже отбыл свое наказание и больше не преступник.

– Так-то оно так…

Фуми ничего не сделал. Ни тогда, ни сейчас. Но его по-прежнему терзают подозрениями и предубеждениями. Чуть что – выволакивают на свет и прижигают утюгом.

– Идем, – позвала полицейская и взяла Рику за руку. Я крепче сжала вторую руку. Понимала: как бы крепко я ни держалась, нас разнимут. Понимала, но все равно не отпускала. Ведь Фуми меня тогда в зоопарке не отпустил. Благодаря ему я знала, что где-то в мире есть человек, который не отпустит. И все эти пятнадцать лет память о нем давала мне силы жить.

– Сарасочка, спасибо, – поблагодарила Рика, и ее у меня забрали. Девочка всхлипывала и то и дело оборачивалась.

Когда ее увели, полицейский протянул мне брошюру:

– Госпожа Канай, возьмите.

Я рассеянно прочитала на обложке: «Национальная ассоциация жертв насилия».

– Поверьте, вы не одна продолжаете страдать, даже когда происшествие осталось в прошлом. Возможно, вам станет легче, если вы сможете поделиться с кем-то переживаниями. У них есть специалисты.

– Спасибо большое… за вашу заботу.

Так же как со старшим менеджером кафе, меня с этим офицером разделила тихая и темная река. Я в очередной раз с отчаянием осознала, что в этом полном заботы и сочувствия мире мне никогда не найти понимания даже с теми, кто желает мне только добра.

– Позвольте только сказать вам всего одну вещь, – промолвила я, поднимая глаза от брошюры.

– Конечно, – приготовился слушать офицер.

– Действия непристойного характера по отношению ко мне совершал не Фуми, а двоюродный брат, сын тети, которая тогда взяла меня под опеку.

– Простите?

– Фуми – тот самый человек, который вытащил меня из того дома.

Казалось, лицо полицейского дало трещину.

Как раз тут со второго этажа в сопровождении полицейских спустился Фуми.

– Фуми!

Я шагнула – нет, побежала к нему навстречу. Брошюра выскользнула из рук.

– Фуми, ты в порядке?

Бледный, как после кровопускания. Глаза пустые, ни единого блика.

– Фуми, пойдем! Пойдем домой. – Я взяла тощие руки, на которых от усталости проступили вены. Я помогала ему идти к выходу, а все в отделении смотрели на нас странно. Как будто увидели монстра. Офицер, который вручил мне брошюрку, рассеянно смотрел, как она лежит на полу.

В душе я искренне просила прощения – за то, что отбросила ваши добрые намерения.

Но что мне ваша добродетель, если она не принесла мне ни капли спасения?

Мы поймали такси. Я ничего не спрашивала: мне казалось, Фуми уже на грани, и я боялась, что он рассыплется от одного неосторожного движения.

Так мы и ехали: он – на грани истощения, я – в смутной тревоге. Рика сказала, что Фуми изо всех сил сопротивлялся и не хотел уходить с полицией. Опять же, таинственные слова офицера. Что мне не сказали? В чем он «сочувствует»? Чего я не знаю о Фуми?

На пороге дома, когда мы вышли из такси, нас уже ждали.

– Минами, здравствуй! Я собрала все материалы, которые хотела, и вернулась. Думала, ты в кофейне, а она закрыта. На телефон не отвечаешь. Испугалась, что что-то случилось, вот жду…

Тани бросила быстрый взгляд на меня. В руках она держала бумажный пакет – похоже, привезла с собой сувенир из поездки. Фуми никак не реагировал, и постепенно улыбка с лица его девушки исчезала.

– Извините, Тани, понимаете, Фуми…

– Помолчи, – тихо, без тени раздражения попросила она. – Минами. На самом деле твоя фамилия – Саэки?

Плечи Фуми еле заметно дрогнули.

– На обратном пути в поезде читала журнал. Там была фотография. Черно-белая, но я тебя сразу узнала. Кофейня тоже в кадр попала. Это уже вторая статья в цикле, а я и не заметила. Даже смешно: сама журналистка – и такая разиня. Пятнадцать лет назад я училась в университете, но прекрасно помню то похищение. – Она прошла мимо меня как мимо пустого места. Тани смотрела только на Фуми. – Ты ничего мне не сказал. Хотя как о таком расскажешь… – усмехнулась девушка, опуская глаза. – Когда прочитала статью, у меня мурашки пробежали. Узнала, что мой парень – педофил, и меня чуть не вырвало. Ужаснулась, как я могла полюбить такого человека. Но… – Тани не поднимала головы. – Но невольно задумалась: а как бы я поступила, если бы ты сам рассказал? Наверное, все равно было бы противно. Но, может быть, я бы сказала, что вместе что-нибудь придумаем. Много тут, конечно, не придумаешь. Я вспоминала случаи, которые сама освещала: преступников, жертв, интервью, – но все-таки такое я бы не приняла. Как же можно… с маленькой девочкой? – ужаснулась она, наконец вскинув лицо. – Я вспомнила себя в девять лет и так живо все представила, что бросилась к толчку. По работе мне попадался и не такой кошмар, но наблюдать со стороны не то же самое, что вляпаться самой. И пока меня выворачивало наизнанку, я поняла: Минами, ты знал, что я бы никогда тебя не простила. Поэтому ты молчал? Ты мне не доверял, так?

Чем дальше, тем более истеричные нотки проскальзывали в ее голосе. Фуми раскрыл рот, как будто хотел что-то сказать… но так и не произнес ни слова.

– Ответь всего на один вопрос, – прошептала Тани. – Ты не спал со мной, потому что ты педофил?

Кажется, она его даже не винила.

Наоборот: судя по течению мысли, она цеплялась за эту мысль как за спасительную соломинку: «Это же не из-за моей груди? Ты просто не можешь спать со взрослыми женщинами?»

Она впилась в него немигающим взглядом.

Надежда сохранить свою женскую гордость, презрение к педофилу, остатки любви. В ней бурлила гремучая смесь чувств, и все они хлынули к единственному стоку: Фуми.

– Правда же?

Она одновременно желала и боялась услышать «да» и от невыносимости эмоций уже почти смеялась, готовая вот-вот сломаться.

– Правда, – ответил Фуми недрогнувшим голосом. Однако я стояла прямо за его спиной и видела, как побелели костяшки на чуть заметно дрожащих кулаках. – Ты взрослая, твое тело меня не привлекает. Согласился встречаться ради эксперимента: авось что получится. Прости, что использовал.

Сложно представить себе более жестокосердные слова. Но ведь Фуми совсем не такой…

Однако больше он для своей девушки не мог сделать ничего. Только дать ей понять, что она просто выбрала неполноценного человека и дело вовсе не в ее физическом недостатке, а жалеть это убожество не за что – тогда ей будет хоть немного легче. Впрочем, не ему…

– Ты это придумал, чтобы пощадить мои чувства?

– Нет, я говорю правду.

Я еле дышала. Еще один шаг – и полетишь со скалы. Косточек не соберешь. Их разговор проходил на краю обрыва.

Тани умолкла. Глубоко вдохнула – и с размаху швырнула пакет Фуми в голову. Он громко ударился, под ноги полетело его содержимое. Коробочка печенья с названием города. Фуми не шелохнулся, и только Тани шумно пыхтела. Наконец успокоилась и она.

Глубоко вздохнула, будто ставя точку, и запрокинула голову – как только шея не хрустнула? – к ночному небосводу. Она неспешно что-то искала. Ярче всего бросался в глаза летне-осенний треугольник. Но, думаю, она хотела найти Полярную звезду. Только она ведь довольно тусклая, и на ее месте зиял темный провал.

Тани долго смотрела на небо.

– Так я тебя, Минами, и не поняла… – со вздохом сказала она и обернулась ко мне: – А тебя все устраивает?

Очень расплывчатый вопрос. Но нас с ней объединял только Фуми, значит, и спрашивала она про него. А раз так, то ответ я знала уже давно.

– Мне не за что его судить.

У Тани чуть округлились глаза.

– Ясно… – Она подняла с земли печенье. – Может быть, уголки побились, но, по идее, вкусно.

Она впихнула коробочку в руки Фуми и извинилась за истерику.

Больше она не казалась потерянной – уже встала на ноги.

Тани попрощалась и ушла – укатила за собой тяжело набитую сумку, вторую руку спрятала в карман, шагала широкими шагами, все так же устремив взгляд на звезды.

Не знаю, что она видит. Не знаю, что чувствует. Не знаю, цепляется ли за слова Фуми. Но ее каре больше не казалось мне похожим на ощетинившиеся лезвия – просто прическа, легко и свободно взлетающая от каждого шага.

– Фуми, пойдем домой, – позвала я. Хотелось, чтобы он отдохнул, и я мягко положила руку ему на спину. Но даже самого легкого движения хватило, чтобы Фуми пошатнулся. Я испуганно подхватила его под локоть. – Все хорошо?

Он издал странный звук, как будто кто-то стиснул ему горло, и Фуми стошнило. Видимо, он ничего не ел, и пустой желудок изверг только немного желчи. Из раскрытого рта капала слюна, и мой бедный друг то и дело вздрагивал от очередного позыва. Побелел как мел, его трясло. Я чувствовала, что ему совсем худо, и достала телефон, чтобы вызвать скорую.

– Не надо, – остановил меня Фуми, вытер рот и на негнущихся ногах попытался уйти.

– Куда ты? – спросила я, но не получила ответа.

Глаза Фуми блуждали, не останавливаясь ни в одной точке, устремившись в ночную темноту.

– Я с тобой.

Я загородила ему путь, и только тогда он наконец посмотрел на меня.

– Я хочу всегда быть с тобой, и если ты уходишь, то я пойду следом.

– Как ты можешь так говорить? Ты ничего обо мне не знаешь.

Вот, опять.

– Чего я не знаю?

Я делала шаг – он на шаг отступал. Я снова приближалась – он отстранялся. Вскоре Фуми уперся в стену дома. Все такой же белый.

– Расскажи. Не бойся.

Он неуклюже замотал головой.

– Не бойся. Пожалуйста.

Я крепко стиснула его руки в своих. Несмотря на летнюю жару, они показались мне ледяными.

– Ясень… не растет… – прошелестел он. – Совсем… не растет.

Я вспомнила чахленький саженец в его комнате. Крошечный. Фуми сказал, что он его таким уже купил. Прижатый к стене, он постепенно осел на землю.

– Потом… мама сказала… он бракованный… и выкорчевала. Посадила новый. Второй хорошо рос, и мама радовалась, что этот правильный.

Фуми еле лепетал, и я чувствовала, как он сбит с толку.

Второй саженец рос, становился деревцем, а Фуми, старшеклассник Фуми следил за ним краем глаза. Порой ему хотелось срубить дерево. Наконец он пробормотал:

– Только я никогда… Только я никогда не стану взрослым.

Сначала я думала, что его рассказ – метафора педофилии.

Но постепенно стала вырисовываться совсем другая картина.

С каждым днем он все больше отличался от друзей. Он один оставался тонким и худым. Весь год с ужасом ждал наступления лета. Притворялся больным, чтобы не ходить в школьный бассейн. Я не сразу поняла, к чему все это, а когда поняла, в голове стало пусто-пусто, как будто кто-то прополоскал мозги с отбеливателем.

Наши встречи, наши разговоры. Казавшаяся такой простой мозаика рассыпалась, кусочки разлетелись в разные стороны и сложились в совсем иной узор.

«Жить вообще тяжело…»

«Никто не знает, потому что мне не хватает духа сознаться».

«Мы не можем… сродниться».

Все слова и вся горесть на его лице обрели новый смысл.

– Я – бракованный саженец. Тот выкорчеванный саженец – это я, – бормотал, едва не пряча голову в коленях, Фуми. Слова лились неудержимым потоком, как из прорванной плотины.