– Поэтому мороженое не еда! В отличие от риса, – заключила Ёко, когда мы возвращались из школы.

Конечно, рис не мороженое, кто же спорит? На пару рис разбухает, а мороженое бессильно обмякает от любой жары. Но мне все равно нравится и то и другое.

– Мороженым не наешься, только зубы испортишь и потолстеешь! И!.. – продолжала Ёко, а я задумчиво угукала на каждый аргумент. Пока что ее доводы ничем не отличались от того, что я уже слышала от учителей и тети, но я ждала, что сейчас-то она скажет что-нибудь новенькое. Однако Ёко, поразмышляв немного, закончила простым: – И вообще…

Тут мы подошли к детской площадке. Ёко бросила портфель в корнях дерева и побежала к остальным ребятам.

– Сараса, давай скорее! – поторопили меня остальные, и я, покачав головой, повторила за Ёко. Какая жесткая ручка… Не разработанная совсем еще: мой-то портфель только купили.

До девяти лет я ходила только с ранцем. Не таким жестким, как портфель, тканевым, небесно-голубого цвета, совершенно чудесным.

– Сараса, тебе какой больше нравится? – спросили мама с папой, когда готовили меня в первый класс.

Они всегда спрашивали моего мнения, не только по поводу школьной сумки.

Папа одолжил у знакомого стандартный красный портфель, мама у подруги – ранец. Еще мне предложили спортивную сумку, сумку на плечо – в общем, много вариантов. Но мне с первого взгляда понравился именно ранец. Я всегда любила сочетание белого с голубым и уже предвкушала, как пойду в светлом платье и с этим небесным рюкзачком на плечах. Конечно, остальные варианты я тоже надела на пробу, но с сумкой у меня быстро заныл локоть, а портфель оказался для крохотной девочки слишком громоздким, уродливым и вообще тяжелым.

– Не знаю, – возразил папа, легко поднимая портфель одной рукой, – во времена моего детства они были тяжелее.

– Так еще же учебники! Вердикт: подсудимый признается виновным в тяжести! – подвела итог мама, как будто она судья.

– Акари, ты даже на клатчах крест ставишь…

– Потому что руки занимают!

Мама никогда не шла на компромиссы, поэтому не завела себе ни одной подруги из числа других мам. И ее это ни капли не заботило! Она находила кучу занятий поинтереснее, чем болтовня о детках. Скажем, смотреть кино или выпивать, когда захочется. По ее словам, она все силы отдавала любви к нашей семейной жизни и для скучной обязаловки не оставалось ни одной свободной минутки.

Папа – наоборот. Он работал в городском управлении, поэтому каждый день смиренно терпел встречи даже с теми людьми, которые ему не очень нравились. Мама постоянно повторяла: «Минато молодец», «Настоящий герой», «Люблю».

Когда-то давным-давно они познакомились на музыкальном фестивале на природе. Вокалист их любимой группы, ради которой они туда выбрались, несколько лет назад скончался, и теперь у микрофонной стойки его заменял гитарист. Каждую клеточку маминого тела, от головы до кончиков ногтей, пропитала музыка, и она явственно ощущала, что душа покойного вокалиста где-то рядом.

– То есть он стал призраком? Тебе не было страшно? – спросила я, и мама поправила меня:

– Там был не призрак, а душа.

Про себя я подумала, что это одно и то же, но мне объяснили, что душа – это более мощный и чистый поток энергии. Я все равно не поняла, но это как раз неудивительно. Мама говорила много непонятностей. Папа называл это духовным восприятием, а наши соседки – отмороженностью. Я не поняла, что значит вот это последнее, и попросила у библиотекарши, которая мне казалась очень умной, чтобы она объяснила простым языком. Женщина долго поправляла очки, а потом наконец сказала: «Так говорят, когда у человека не в порядке с головой и он не считается с окружающими». Тогда все стало ясно.

Так вот, мама, у которой в юности было с головой еще больше не в порядке, почувствовав, что душа почившего вокалиста где-то рядом, вдруг повернула голову и столкнулась глазами с таким же заплаканным папой. Допели последнюю песню, и они обменялись короткими: «Приходил?» – «Приходил!» Им не понадобилось подлежащее, чтобы друг друга понять, после чего они со слезами обнялись.

– И я сразу решила, что выйду за Минато замуж.

Не «хочу», а «выйду» – в этом вся моя мама. И ведь правда вышла, уже через три месяца! Она явно не очень понимала, что такое осмотрительность.

В тот день я в очередной раз выслушала историю их знакомства и подумала, что сейчас папа, может, и притворяется серьезным, но на самом деле они с моей бедовой мамой одного поля ягоды. А как насчет единственной дочери двух отмороженных людей?

Может, у меня тоже с головой будет не в порядке?

За этими размышлениями у низкого столика в гостиной у меня не получалось сосредоточиться на глине. Кстати, ваяльная глина еще и сильно пахнет. Пока я, нахмурившись, пыталась вылепить невнятную кошачью мордочку, мама прокомментировала: «Ну и вонь». И зажала нос, хотя стояла вообще за кухонной стойкой.

– Потерпи, это мне на дом задали.

– Ты же знаешь, я никогда не терплю. И вообще, в такой вони сразу расхотелось готовить.

– А ты готовишь?

Мама – отменный кулинар, но пользуется своим талантом только по настроению. Обычно мы едим готовые закуски и блюда из супермаркета. Кстати, когда мы смотрим кино, мама принципиально не готовит. Она радостно достает ведерки попкорна и мороженого, а на правах главного блюда заказывает пиццу.

Когда я узнала, что сегодня у нас кима-карри[2], я смяла комок глины, который отказывался становиться кошечкой, шлепнула его в коробку и закрыла крышку. Воняет, лень, так что ну его, это задание.

Я тщательно помыла руки и побежала помогать. Вообще-то в кима-карри просто мелко шинкуют овощи и говяжье-свиной фарш, но мама умеет приготовить его так, что пальчики оближешь. Она промурлыкала, перемешивая ингредиенты в сковороде, что весь секрет в чесноке, яблоках и травах.

– Подмени-ка меня, – попросила мама и отдала мне лопатку, а сама достала с полки бутылку джина изумительного голубого оттенка – «Бомбейский Сапфир». Смешала его с зеленым, как летняя лужайка, мятным ликером и лимонным соком, бухнула туда льда и щедрой рукой наполнила бокал.

Получился бледно-зеленый напиток, который мама, прищурившись, жадными глотками выпила. У нее талант очень аппетитно выпивать. В этот раз у нее еще и ногти переливались искристым лаком как раз под цвет напитка. Точь-в-точь как мороженое «Конфетти»[3].

– Умница, – похвалила меня мама, снова забрала лопатку и продолжила готовку с бокалом в руке.

Стоять у плиты ей нравится как хобби – без напряжения, с бокальчиком горячительного, под веселую песенку, которую она мурлычет себе под нос, обязательно в хорошем настроении. Может, поэтому получается так вкусно.

– Какой аромат! – К нам вышел папа: проснулся. В последнее время он быстро устает, поэтому по выходным обязательно ложится днем вздремнуть. Рукава футболки совершенно не скрывали длинные худющие руки.

– Папа, а у нас сегодня кима-карри! Ты его тоже любишь, да?

– Обожаю!

Мы дали друг другу пять. Правда, папа был намного выше меня, так что у него жест получился только половинчатый.

– Акари, что это ты такое вкусное пьешь? – спросил папа, обнимая маму за талию.

– «Изумрудный кулер». Минато, будешь?

– Ага, – кивнул папа и поцеловал маму в щеку. Они по любому поводу целовались: утром, перед сном, перед работой, по возвращении домой. В нашей семье всегда так было, но одноклассники, кажется, с трудом представляли себе такие порядки. Меня даже задирали мальчишки: мол, семья у нас какая-то противная.

– Сейчас смешаю! – воскликнула я, доставая с полки «Бомбейский Сапфир».

– Точно справишься, Сараса?

– Справлюсь! Я видела, как мама делает. А ты иди на солнышке погрейся! – прогнала я его на балкон. Он такой худой и бледный, что выглядит совсем хилым. Я не против, что он у нас слабачок, но не хочется, чтобы болел.

Я сделала все в точности как мама и только в конце попросила, чтобы она продегустировала, как получилось. Она зачерпнула напиток длинной барной ложкой, капнула себе на тыльную сторону ладони и слизнула. Папа говорит, все бармены – а мама как раз работает барменом – так делают. Мама показала мне: «Окей», и я очень обрадовалась.

– Спасибо за ожидание, ваш заказ! – воскликнула я и понесла коктейль папе, сидящему на балконе с подтянутыми к груди коленями.

– Благодарю. И сразу счет, – ответил он и вложил мне в рот краснющую помидорку черри, которая росла там же, на балконе.

– Приходите еще! – поклонилась я и удалилась на кухню. А там уже мама воскликнула как ребенок:

– Вот! – Выключила газ и пошла к папе вместо меня.

Возмутительно! Какое «вот», когда еще даже не готов салат? Но что поделать. Мама обожает папу и только ищет повод к нему прильнуть.

Они уселись рядышком, и я краем уха еще уловила звон чокающихся бокалов. Сама я тем временем выудила из холодильника лаймовый лимонад, налила его в наполненный льдом бокал и капнула пищевого красителя. И вот моя прозрачная газировка стала того же цвета, что и «Изумрудный кулер».

– Что, Сараса, тоже пропустишь бокальчик?

– Пропущу, – подмигнула я маме в ответ.

Папа прыснул со смеху, и мы чокнулись все вместе.

В прошлом году на день рождения я вся извелась от зависти, что мама с папой пьют что-то красивое и цветное, и упросила их купить мне кондитерских красителей. Как настоящие кулинары-экспериментаторы, мы намешали целую палитру разных лимонадов, и мне особенно понравился тот, который вышел из смеси синего и красного. Цвета весенних фиалок. Папа снял на полароид, как завороженно я на него гляжу.

А потом я на радостях сделала глупость и взяла этот снимок с собой в школу. Показала немногочисленным друзьям, они тоже пришли в бурный восторг, и мы договорились, что как-нибудь все вместе таких наготовим.

– Цвет точь-в-точь как у «Фиалкового физза»!

– А это что?

– Название алкогольного коктейля!

– Канай, ты что, пьяница? – спросила девочка из самой крутой компании в классе. В кадр на заднем плане попала винотека, и к ней было приковано все внимание. В итоге на классном часе обсуждали, что в нашей семье пьют. Я не знала, как правильнее поступить, но все же поднялась со своего места и объяснила:

– Это просто лимонад.

– Но таких лимонадов не бывает!

– Мы подмешали краску, как у кондитеров.

– Представьте доказательства! – велела классная руководительница. На этом наш глупый спор и закончился: мне велели принести в школу красители.

Мама возмутилась: какая дурость! А папа разумно отметил: красители все равно не доказывают, что я не прикасалась к спиртному.

Папа оказался совершенно прав, и подозрения на мой счет не очень-то развеялись. Потом в школе долго шушукались, что я такая маленькая, а уже пристрастилась к алкоголю. Как же все это глупо.

С тех самых пор мама всегда меня подкалывала, когда я подкрашивала газировку, а папа смеялся. У нас дома тот случай превратился в семейный анекдот, так что школьные слухи меня ни капли не ранили.

Меня, в общем-то, и прежде держали за чудачку. Поэтому из всего класса я дружила всего с несколькими ребятами, что особенно сильно было заметно на тех занятиях, где нас разбивали на группы.

Сторонились же меня потому, что я из странной семьи.

Скажем, о том, что у меня мама даже днем может выпить, шептались уже давно. Одноклассники с трудом верили, что мамы могут готовить только тогда, когда не лень, а порой вообще подавать на ужин мороженое; что мы с родителями вместе смотрим взрослое кино с кровью и перестрелками; что мама с папой у меня часто целуются.

Соседки возмущались даже тому, что у мамы ногти всегда какого-нибудь красивого цвета, как будто ногти красить запрещено. Вот это мне совсем непонятно. Лично я люблю, когда все красиво. Мама с папой тоже. Неужели остальным больше нравится уродство? Вот странные.

– В этом году богатый урожай помидоров, – заметил папа, любуясь нашими черри на балконе. Мы всей семьей сидели на подоконнике под громкий звон певчих цикад и наслаждались тем, как в ярком летнем солнце в этот выходной денек блестят шкурки помидорок, огурцов и баклажанов. Родители спасались от жары за бокальчиком вина, а я блаженствовала между ними.

Мы жили в стареньком муниципальном много-квартирнике, но мне наш дом был милее, чем у любых приятелей, к которым доводилось выбираться в гости. Летом наш посеревший от дождей балкон наполнялся цветами и овощами, как будто джунгли. На побуревшей бамбуковой сушилке висела на западный манер золотая клетка, а в ней сидела керамическая птичка, в которой мы жгли ароматические палочки против насекомых. В горшке из имитации серовато-зеленого фарфора плавали рыбки с летнего фестиваля[4]. Когда вырасту, выйду замуж за кого-нибудь, похожего на моего папу, и буду жить так же весело, как мама.

– Эх, скорей бы уже повзрослеть!

– Не торопись, – возразил папа и так стиснул меня в объятиях, что я чуть не разлила газировку.

– Минато, меня тоже! – закапризничала мама. Папа вытянул руку и стиснул уже нас обеих. Лучи света пронизывали запотевшие бокалы с бледно-зеленым «Изумрудным кулеромп и лаймовым лимонадом, и они переливались будто в прекрасном сне. Может, у мамы с папой голова не в порядке, но я так их любила, что ни капельки не стеснялась.

То были лучшие дни нашей жизни, и я верила, что они будут длиться вечно.

Как же все так вышло?

Я бросила тяжелый и жесткий портфель в корнях дерева и присоединилась к общему кругу: девочки играли в догонялки. Меня игра утомляла и тяготила, но я старательно делала вид, будто мне весело. На самом деле мне хотелось поскорее домой, смешать себе кальпис[5] и завалиться читать интересную книжку.

Но теперь такой досуг – несбыточная мечта. Сперва ушел папа, потом мама, и теперь меня забрали жить к тете. Родственники, которых я видела, может, всего пару раз в жизни, называли меня Сарасочкой, жалели и обнимали со слезами на глазах, вызывая во мне только недоумение.

– Сегодня приготовлю тебе на ужин все что захочешь, – участливо пообещала тетя в тот день, когда меня к ним привели, и поинтересовалась, чего же я хочу.

Я честно ответила: мороженого. За последнее время столько всего навалилось, что я совершенно вымоталась, чувствовала себя заболевающей и растеряла весь аппетит. В нашей семье было принято в такие дни баловать себя мороженым.

– Нельзя же ужинать мороженым! – нахмурилась было тетя, но тут же спохватилась, снова заулыбалась и добавила: – Значит, курочки в кляре пожарю.

Курочку я тоже любила. Но в тот день меня воротило от одной мысли о ней.

«Меня зовут Сараса Канай. Надеюсь, мы с вами поладим». Незнакомый район, незнакомая школа. В первый же день мой небесно-голубой ранец обсмеяли. На новом месте почти все носили положенную уставом форму, поэтому мое светлое платьице их тоже не устроило. Я еще в прошлой школе была белой вороной, тут ничего нового, но кое-что изменилось: больше никто со мной не смеялся – мол, не обращай на такие глупости внимания. Когда я, овеянная нехарактерным для ребенка сплином (это выражение я подцепила у папы: он часто повторял, что я овеяна сплином, нехарактерным для моих лет), вернулась в новый дом, тетя заклевала меня вопросами. Подружилась с ребятами? Представилась как следует? Что сказали учителя?

С ребятами не подружилась. Представилась как положено. Учителя спросили, почему я без портфеля. Я ответила правду, а у тети лицо исказилось так, будто наступил конец света. Она попросила прощения, что не успела в срок, но сегодня, мол, уже сходила в магазин. И вручила мне тяжелый и жесткий красный портфель. В эту минуту меня охватил такой сплин, как никогда прежде. И, кажется, именно тогда я наточила против тети первый зуб.

Все-то я делала не так. Дядя за ужином любил пропустить стаканчик, и я без всякой задней мысли решила долить ему пивка, а тетя тут же отобрала бутылку со словами, что дети подобным не занимаются. Я совершенно не поняла, что ее так возмутило.

Бутылки рома, джина и водки с иностранными этикетками, с которых я из-за языка не могла зачитать название. Пронизанные светом прозрачные ликеры цвета моря вокруг южных островов, цвета летних кузнечиков, цвета отравленного яблока из «Белоснежки», всевозможных цветов. Мне они казались красивее, чем украшения с любимыми персонажами, которыми так гордились одноклассники.

Я даже выстраивала эти бутылки у себя на подоконнике.

– Пожалуйста, не надо в нашем доме разливать алкоголь, как будто ты клубная хостес.

Я понятия не имела, что такое «хостес». Тех, кто смешивает напитки, папа с мамой всегда называли барменами. Наверное, это какая-то другая профессия. Я не стала объяснять, что уже смешивала коктейли для родителей: показалось, тетя еще больше рассердится. Она и так уже хваталась за голову из-за глупостей, которые обсуждали на классном часе.

– Как я только сразу не догадалась? Чему Акари могла научить дочь? Я-то думала, она после свадьбы перебесилась, но нет, опять мне за нее краснеть…

– Не при ребенке, – заметил дядя, не отрываясь от футбола.

– Ты просто не знаешь, чего мне стоили ее выходки. Она всегда была взбалмошная! То с каким-то парнем непонятным съедется, то на работу ночную устроится.

Насколько я успела понять, мама с сестрой не очень ладили.

Пока меня ругали, ее единственный сын, восьмиклассник Такахиро, все время лыбился. Я терпеть не могла двоюродного брата. Он с первого дня в новом доме глаз с меня не сводил, и от его взгляда меня тошнило. Если я спрашивала, чего, мол, надо, он только фыркал и уходил.

Как-то мне тут не нравится. Постепенно копились всякие мелочи, и чем тяжелее мне приходилось в доме тети, тем вынужденнее я корректировала свое поведение. Все, к чему я привыкла дома, в этой семье осуждали, а я не отличалась такой силой духа, чтобы стоять одиноким знаменосцем во вражеском окружении.

Итак, я начала притворяться обыкновенной девочкой. Отказалась от небесного ранца, взвалила на плечи жесткий и тяжелый портфель, стала поддакивать, когда мои одноклассницы чем-то восхищались, по пути домой задерживалась погулять на детской площадке. И пока мы играли в веселые догонялки, размышляла о законах, которые нежной рукой управляют нашим миром.

Мне в дневнике написали, что «Канай не лишена упрямства», но ведь я смирилась бы со многими странностями, если бы кто-нибудь как следует объяснил, почему так надо.

Скажем, почему нельзя поужинать мороженым? Хоть бы кто ответил мне четко и ясно, например, так: «Питательные вещества не усваиваются, если поесть вне положенного времени». Или что мороженое на ужин стопроцентно доведет до кариеса. Почему дети не должны разливать алкогольные напитки? Никто не объяснял, как все устроено на свете и почему нельзя жить по правилам нашего с родителями придуманного мирка.

И вот, так и не разобравшись, что к чему, я начала слепо подчиняться негласным законам… чтобы хоть немного ослабить страдания в череде бесконечно долгих дней.

– Ой! Опять этот, – заметила Еко за игрой в догонялки.

На лавочке в тени раскидистого кизила сидел какой-то парень. Он и вчера приходил, и позавчера тоже. Уже успел обрасти своеобразной славой среди детей, которые прозвали его педофилом. То есть вообще-то он каждый раз доставал из сумки книжку в бумажной обложке и читал, но все понимали, что он просто прикидывается, а на самом деле не отрываясь смотрит на нас.

– Главное – с ним наедине не остаться. Точно с собой заберет!

– И что тогда?

Девочки в ответ на мой вопрос скривились.

Часов где-то в пять мы наконец заканчивали игры, снова взваливали на плечи жесткие и тяжелые портфели и расходились по домам. На углу улицы махали друг другу на прощание:

– Сарасочка, до завтра!

– Ага, пока-пока! – улыбалась я и какое-то время шла своей дорогой, но затем останавливалась, проверяла, что девочки скрылись вдали, и возвращалась прежним маршрутом. Без детей на затихшей площадке оставался сидеть разве что дядька со своей книжкой.

Вот и в тот раз я сложила портфель на дальней от дядьки лавочке. Глубоко вздохнула. Наконец-то, мое личное время! Я достала «Энн из Зеленых Крыш». Читала ее уже сто раз, и обложка совсем растрепалась, но мне нравились книжки, которые хранили на себе следы наших прошлых встреч. Чувствовала, что они по-настоящему мои.

Вспомнила, как мама смеялась: «Сараса, какая ты привязчивая!» И папа тоже улыбался: «Не распыляется».

Сразу потекли слезы, и я поспешно раскрыла страницы. Нельзя вспоминать, как раньше было весело. А то можно подумать, как будто теперь я несчастна. Я целиком сосредоточилась на истории рыжеволосой мечтательницы. А поскольку историю уже чуть ли не наизусть выучила, то сразу переходила к любимым местам. Например, как Энн по ошибке напоила Диану смородиновым вином вместо малинового сиропа. «Малиновый сироп»! Как красиво звучит.

Темнело, и вскоре я перестала различать буквы. Я подняла глаза на часы, которые висели у площадки, и увидела, что уже перевалило за половину седьмого. Мне так не хотелось домой. У тети я задыхалась.

Думаю, ей со мной тоже не нравилось. Раньше тетя ругалась, если я задерживалась допоздна, но теперь молчала. То есть не совсем молчала: она меня приветствовала на пороге, как полагается, и я шла мыть руки и ужинать. Такахиро пинал меня под столом. Отстань. Не трогай. В доме тети я не чувствовала вкуса еды.

Когда окончательно стемнело, пришлось закрыть книгу. Время вышло. Я вновь взвалила на себя жесткий и тяжелый портфель и поволокла по дороге уставшие за время догонялок ноги. Мне стоило недюжинной самодисциплины и усилий заставить себя идти туда, куда я бы предпочла вообще не возвращаться. Так я поняла, что права была мама, когда отказывалась идти на компромиссы. Терпеть вообще неполезно для здоровья. Пришлось сглотнуть подступивший к горлу ком.

Пересекая площадку, я украдкой взглянула на лавочку напротив.

Дядька сидел. Мы с ним постоянно делили это место и время на двоих.

В первый день я его боялась. Никто не захочет очутиться на темной площадке один на один с мужиком, которого все называют педофилом. Но больше мне все равно было некуда податься. Я делала вид, что читаю, но на самом деле все внимание сосредоточила на противоположной лавочке. А он не отрывался от книжки. Когда мы играли с одноклассницами, пялился на нас, но теперь правда углубился в чтение, а до меня ему и дела не было.

Прошло несколько дней, со мной так ничего и не стряслось, и я пришла к выводу, что, видимо, я не в его вкусе. Вот, скажем, как мне ранцы нравятся больше портфелей, так и у таких, как он, видимо, свои предпочтения.

Я удовлетворилась этим объяснением и с тех пор читала спокойно.

Но если ему просто хочется посидеть с книгой, то почему тут, а не в какой-нибудь кофейне? Взрослые-то, в отличие от детей, могут идти куда хотят! Я еще маленькая, не имею права сдвинуться с того места, куда меня усадили. Может, ему тоже просто некуда больше податься?

Уже на самом краю площадки я обернулась к его лавочке. В свете фонаря среди сумрака неясной дымкой белела его рубашка. Голова некрупная, зато руки-ноги длинные и какие-то хилые. Я вспомнила, как девочки над ним потешались, и мне вдруг сделалось его очень жалко.

Он просто тут сидит и не успел сделать ничего дурного.

Про себя я с ним попрощалась: «До свидания. До завтра!»

И на этот раз – намного сердечнее, чем когда приторно улыбалась одноклассницам.

Терпение не принесло плодов, и с каждым днем дела шли все хуже. Когда некогда даже дух перевести, ощетиниваешься. Я приучилась запираться в ванной и даже в самые душные вечера дождливого июня выходила оттуда уже одетой в пижаму.

Больше всего мне хотелось развалиться на полу в махровом платье, которое купила мама, но Такахиро слишком уж цепко хватался за бретельки, и про него пришлось забыть. Какой придурок!

Ночью я тоже все время держала ухо востро. Мне дали комнатку с крохотными окнами на втором этаже. Раньше туда просто складывали вещи, но тетя расчистила весь хлам. Я бы почувствовала себя маленькой принцессой Сарой, но я в своей коморке даже не высыпалась: любой ночной шорох, которыми полнится дом, заставлял меня вздрагивать.

– Сарасочка, ты прям как кролик! – рассмеялась Еко, подтрунивая над моими покрасневшими от бессонницы глазами. Я хихикнула в ответ, хотя понятия не имела, что тут смешного. На меня свалился ком таких забот, о которых я никому не осмеливалась рассказать. Постоянно болел живот. Я покорно играла в догонялки, хотя на самом деле мне совершенно не хотелось, и рубашка противно липла к коже.

Сегодня собрались хмурые тучи, мы разошлись пораньше. Я, как обычно, попрощалась с девочками и вернулась на площадку. Обмякла на лавочку. Горло распирал тяжелый влажный воздух. Неужто скоро наступит настоящее лето? И что же мне тогда делать?

Тот парень опять сидел на все той же лавочке. Его не пугала даже июньская духота: он все равно приходил посмотреть на маленьких девочек. В последнее время при виде него становилось спокойнее. Ужас какой – находить утешение в компании педофила!

Вчера на ужин давали вареную рыбу, но мне кусок в горло не лез, я к ней почти не притронулась. После ужина достала из морозилки ледышку, чтобы ее полизать, но тут подошел Такахиро, выудил еще одну, просунул руку мне в воротник и прижал ледышку к груди. Я завизжала и сжалась в комок, а он только лыбился и смотрел на меня сверху вниз. Тетя тем временем мыла посуду и велела не баловаться, а садиться за домашнее задание.

«Вот бы я вернулась, а Такахиро умер.

Или пусть метеорит упадет и взорвет Землю».

Мне хотелось, чтобы его не стало, пусть даже ценой всего человечества – настолько я его ненавидела. Вот бы он правда умер. Или если не он, то я. Второе вполне в моих силах.

Одновременно с мыслями о смерти я мечтала, как бы хорошо поваляться в комнате с кондиционером. Чтобы меня обдувал прохладный ветерок, а я бы завернулась в любимый махрушистый плед и уснула. И еще хочу ванильного мороженого. Или не ванильного, а «Конфетти», зеленого, как мамины ногти.

Вдруг мне на макушку что-то шлепнулось. С нависающих над головой свинцовых туч полились прозрачные капли, и я постепенно намокла. Зонта с собой не было. Придется идти домой. Однако струи дождя напомнили мне холодноватые, но нежные руки, и стало так горько. Почему от дождя такое облегчение? Как хочется сладкого. И доброты, и нежности. Иначе я, наверное, не выдержу.

Пока я боролась с желанием разрыдаться в голос, в поле моего зрения вдруг появились синие туфли. Мокасины. Папа тоже любил мокасины. Хотя в дождливые дни в них ноги сотрешь. Я вяло подняла глаза и увидела над собой дядьку с прозрачным зонтом. До этого он всегда сидел на лавочке, поэтому я даже не представляла, что он такая каланча. Но при этом тощий, и я его совсем не испугалась. Прямо белый цветочек.

– Домой не идешь?

Сладкий и прохладный голос. Как полупрозрачный леденцовый сахар.

У меня уже промокли и прилипли ко лбу волосы, а вот на него не упало ни капли. Еще я разглядела наконец вблизи, какое у него красивое лицо. Веки над миндалевидными глазами с приятной складкой, тонкие губы. А нос – само совершенство. Мама часто повторяла, что о красоте судят по носу. У кого красивый нос, у того и профиль сразу красивый. И радовалась, что я унаследовала носик от папы.

Теперь ясно… Он немного напоминал мне папу.

Я смотрела на него во все глаза, и на лице у дядьки читался вопрос: «Она что, глупая?»

– Не хочу, – тут же объяснила я. Вот уж чего точно надо избежать, так это чтобы человек, похожий на папу, подумал, будто я дурочка.

Дядька наклонил зонт так, чтобы он закрывал меня.

– Пойдешь ко мне?

Его вопрос вылился на меня, как благословенный дождь. Пропитал от макушки до кончиков ногтей какой-то сладостной прохладой. Словно смыл все, что меня тяготило.

– Пойду, – отчетливо ответила я, поднимаясь с лавочки. В ушах зазвенели голоса девочек: «Главное – с ним наедине не остаться. Точно с собой заберет!»

Но я не испугалась. Во мне пустило корни желание намного сильнее любого страха: не возвращаться в тот дом.

– А портфель? – спросил дядька, кивая на лавочку.

– Не возьму, – просто ответила я.

– Ясно, – кивнул он, и мы пошли.

Какой же все-таки высоченный. По прозрачному куполу зонтика катились капли. Красота. Давно я уже не видела такой красоты. Я медленно вдохнула полной грудью и почувствовала щемяще родной запах земли и пыли.

Квартира, в которую он меня привел, оказалась просторной и мало заставленной вещами. Бежевый диван и какой-то светлый стол. Занавески цвета ванильного мороженого. По соседству с ними – вход в спальню.

– Располагайся на диване.

– У меня юбка мокрая.

– Можешь подстелить полотенце, если надо.

– Ну, если диван не жалко, то я могу и так.

На диване оказалось очень приятно. Кухня и гостиная были объединены, так что попить хозяин дома готовил прямо у меня на глазах. Когда он отдал мне чашку, я уставилась в напиток. Травяной сбор, что ли? Но в травяной сбор не кладут сахар и не наливают молока.

– Ты пока не пьешь черный чай?

– Я его обожаю. Но по цвету на чай не похоже.

Тут он налил в собственную чашку чай такого знакомого медного цвета.

– Просто твой я разбавил.

– Зачем?

– Потому что у детей кофеин быстро усваивается… Вредно слишком много кофеина.

Механизм я не поняла, но в целом да, причина весомая. Только вот дома я пила чай того же цвета, что мама с папой.

– Дядь… – начала я, но вдруг задумалась, насколько такое обращение уместно. На самом деле парень казался довольно молодым. Но ведь он все-таки взрослый?..

– Можно просто Фуми. Фуми Саэки, – услужливо подсказал он.

– Фуми… – снова задумалась я.

– Правда Фуми, – вздохнул он.

– А?

Кажется, вкралось какое-то недопонимание.

– Знаю, что имя похоже на женское. Но нет.

– А… Ладно. Фуми!

– Что?

Фуми сел на пол перед диваном, так что его глаза оказались ниже моих. Я не привыкла обращаться к старшим вот так просто, по имени, поэтому нервничала. Единственное исключение – Такахиро, но этот вообще никакого уважения не заслуживает. Так что про себя я этого придурка звала презрительно, а вслух вообще не припомню, чтобы хоть раз к нему обращалась.

– Фуми, а тебе, когда ты был маленький, тоже чай разбавляли?

– Да. Обычный чай мне разрешили пить в десять лет.

– Почему именно в десять?

– Потому что так было написано в книге, которой руководствовалась моя мама.

– Значит, с десяти всем можно?

– Не знаю. Но мать доверяла той книге.

Я подумала, что это странно, но промолчала: уже усвоила, что в нашей семье были необычные порядки. Мне не нравилось, когда нас называли сумасшедшими, и тем дороже мне становилась моя семья.

В общем, я поблагодарила и выпила этот разбавленный чай. Фуми подал мне чашку прямо с блюдечком, широкую такую, с тонкими стенками. Я прям почувствовала себя настоящей взрослой. Дома мне наливали в кружку, а родители пили из красивого сервиза с узорами. Однажды я пожаловалась на несправедливое ущемление своих прав, но мне ответили, что это их любимый сервиз и будет обидно, если я его разобью. Пришлось отступиться. Раньше я часто била тарелки, чашки и бокалы. С тех пор я стала намного аккуратнее.

– Ну как?

– На чай не похоже, – честно ответила я. – Я думаю, в таком виде его пить бессмысленно.

– И правда, – согласился Фуми, и уголки его губ чуть дрогнули. Он что, улыбнулся? Улыбка проскользнула на его лице такой незаметной тенью, что я даже не поручилась бы, что глаза меня не обманули, зато настроение в комнате сразу ожило, как будто скукожившиеся от холода лепестки расправились. – У меня газировка припасена. Фанта, кола. Любишь?

Я сразу обрадовалась и захотела, чтобы он ко мне присоединился, но Фуми неопределенно покачал головой. Я удивилась:

– Не любишь газировку?

Мне не верилось, что хоть кто-то на свете может не любить сладкие лимонады.

– Не пью газированные напитки.

– Что, тоже из-за книжки?

– Да.

– А что же ты вообще тогда пил? Помимо разбавленного чая.

– Свежевыжатый сок, фруктовый и овощной. Ячменный чай, молоко, соевое молоко…

Я частенько пила свежевыжатые соки за компанию с мамой, когда она садилась на диету. Но ей быстро надоедало, и она тут же переключалась обратно на мясо и выпивку.

– Ты не голодная?

– Чуть-чуть.

– Все ешь?

– Так-то все…

– Но?

Я колебалась, стоит ли в самом деле озвучить то, что у меня на уме, но Фуми сразу все понял и очень любезно дал возможность высказаться.

– Хочу мороженого, – попросила я, полностью уверенная, что он откажет. И не просто, а еще глаза закатит: он же вырос по книге, в которой детям предписывалось разбавлять детский чай водой.

– Есть ванильное, есть шоколадное.

– А?! – не удержалась я от удивленного вскрика. Фуми даже вздрогнул. – Ты что, разрешаешь мне поужинать мороженым?

– Ты же сама попросила.

– Потому что попытка не пытка.

У Фуми опять странно дрогнули уголки губ. Нет, ну точно улыбнулся!

– Так тебе которое?

– Ванильное.

Он поднялся на ноги, достал из морозилки ведерко мороженого и передал его и ложку. Название какое-то иностранное, я не смогла прочитать, но дорогое на вид, и сердце тут же зашлось в предвкушении.

– Вкусно!.. – воскликнула я. Оно так и таяло на языке, и по всему телу разлилась сладкая прохлада. Я точно на небесах побывала. Этот ванильный пломбир так скрасил мои почти смертельные мучения, что, пусть на вкус он был обычным ванильным мороженым, но затмевал все, что мне доводилось прежде пробовать. Я почти наяву услышала мамин голос: «Вот какова на вкус сама жизнь».

Она так бормотала, закрыв блаженно глаза, когда впивалась зубами в жареную курочку, пресытившись очередной диетой. Интересно, где она сейчас и чем занята?

Утром я проснулась сама по себе, меня ничто не потревожило.

Где это я?..

Вокруг царила тишина. Это не мой дом, потому что там в моей комнате с потолка свисал мобиль с рыбками, но и не тетин: там набивалась целая куча разных вещей, и все – на положенных местах. Белая простыня, белая подушка, белые стены. Белые шторы. Я разворочала в сладком сне всю постель, больше похожую на койку в лазарете.

А, точно. Я же у Фуми.

Какие приятные шелковистые простыни. Работал кондиционер, и я потерла ноги о ткань, чтобы насладиться прохладой и сухостью. Сегодня я даже не вспотела во сне – ни от жары, ни тем противным холодным потом, который от времени года не зависит. Я сладостно улыбнулась, выгнулась по-кошачьи, развалилась морской звездой, а потом резко села, как игрушка на пружинке.

– М-м-м! – Я потянулась, устремив руки к потолку. Ни разу ночью не проснулась, и голова была свежая-свежая. Какая роскошь! Я так не высыпалась с тех пор, как ушла мама. С того самого дня меня словно забросили в бурные воды: чуть-чуть зазеваешься – утонешь, поэтому я даже не смыкала толком глаз.

Прямо босиком я спустилась с постели. Я спала как пришла – в юбке с рубашкой, и они безнадежно смялись. Но что поделать, раз я без пижамы? За дверью обнаружился тот зал, где я пила вчера разбавленный чай в компании Фуми. Там царил безукоризненный порядок.

– Фуми-и-и?.. – тихонько позвала я, но мне ответила тишина. Видимо, он куда-то вышел.

Вчера меня после мороженого так сморило, что он любезно уступил мне постель. Я спросила, куда же тогда он сам ляжет, а он сказал, что поспит на диване, и вытащил из шкафа тонкое одеяло. Сложенное пополам, оно как раз поместилось на диван как простыня.

На столе я обнаружила записку: «Ушел в университет. Вернусь в 4 часа. Еда на кухонной панели. Бери из холодильника что хочешь. Когда соберешься домой, положи ключ в почтовый ящик у двери. Фуми Саэки».

Так вот оно что, Фуми – студент. Интересно, какого курса? Я зачитала записку и отметила, что почерк у Фуми ему под стать. Совершенно безыскусный, как вся эта комната. Тут тоже ничего лишнего: диван, стол, тумба с телевизором, крохотные колонки и ноутбук.

Разве что еще цветок в горшке. Точнее, деревце. Кажется, ясень.

От тощего ствола тянулись тонюсенькие веточки с чахлыми листочками. Наверное, еще саженец. Хотя даже для саженца какие-то листики совсем грустные. Я поднатужилась и перетащила горшок поближе к балкону. Может, в солнечных лучах ему будет получше, чем в углу.

Живот заурчал. Я сходила в туалет, в очередной раз умилилась коврику с белым мишкой, который еще вчера заприметила, вымыла лицо и, окончательно проснувшись, прошлепала на кухню.

Яичница с ветчиной, тост, салат из латука, огурцов и помидоров. Завтрак прям как по учебнику. Я достала из холодильника апельсиновую газировку и налила себе полный бокал.

Села на диван, включила телевизор и так и позавтракала. По вкусу еда как еда. Тогда я взяла из холодильника еще кетчуп и полила им яичницу. Вот, так намного лучше. От полного желудка меня опять потянуло в сон, и я уснула прямо на диване. Когда в телевизоре рассмеялись, проснулась, но тут же успокоилась, что это просто какая-то передача, и снова прикрыла глаза. Обожаю это состояние на границе реальности и дремы.

Проснувшись в очередной раз, я обратила внимание, как тихо. Телевизор выключился. Все вокруг укутывали рыжеватые краски. Похоже, наступил вечер.

Я сладко потянулась, но вдруг отпрянула: чуть поодаль сидел, обнимая колени, Фуми. Глаза в просветах между длинными прядями челки зияли двумя черными провалами без единого блика и буравили меня так, что я даже немного испугалась.

– Привет. Ты уже дома?

– Написал же, что буду в четыре.

– Угу. Ты бы хоть позвал. А то жуть, – упрекнула я. Только тут Фуми виновато отвел взгляд.

– Не хотел тревожить твой сон.

– После завтрака я весь день проспала.

– Знаю. Догадался по засохшему кетчупу.

Тарелки на столе не было: видимо, он уже вымыл посуду. Кажется, меня заклеймили неряхой, которая даже не убирает за собой.

– Прости. Я так наелась, что меня сморил сон. Со всеми бывает! – хихикнула я, пытаясь сгладить вину.

– Со мной – нет.

– Врешь!

– Не вру. Мама с детства учила, что нельзя объедаться.

– Что, опять та самая книга?

– Да. Она говорила, это некрасиво.

– Наедаться от пуза?

– Надо держать себя в руках.

Что за глупости?! А как же курочка и мороженое? Какая радость от жизни, если нельзя объесться любимого лакомства? Впрочем, за такое счастье приходится расплачиваться несколькими часами страданий, когда от набитого брюха даже пошевелиться тошно.

– Пожалуй, тут твоя мама права, – насупилась я, и у Фуми опять дрогнули уголки губ. Видимо, опять улыбнулся. – Вкусный был завтрак. Спасибо.

Я села на диване и кивнула.

– Зачем тебе был кетчуп?

– Полить яичницу.

Фуми посмотрел на меня как на диковинную букашку. В их книжке наверняка заправлять яичницу кетчупом запрещалось. Что же касается нашей семьи, то я представляла сторонников кетчупа, мама – соевого соуса, а папа – соли. Пусть наши вкусы не сходились, порой нам нравилось устраивать обмен опытом.

– Ты всегда столько спишь?

– В последнее время не высыпалась. Когда жила с родителями, спала как все.

– Сейчас не с ними?

– Не-а. Я «дармоедка» у тети.

Так меня называл Такахиро.

– И в ее доме тебе не спится? – уточнил он. Простой вопрос, но я не смогла на него ответить.

Я отвела взгляд, чтобы как-нибудь уйти от неприятной темы, и вдруг вскрикнула от удивления:

– Ты его обратно передвинул? А я специально выставила на солнышко.

Горшок с ясенем вернулся в угол комнаты.

Я слезла с дивана и встала перед хилым саженцем:

– Почему он такой маленький и слабый?

– Я его таким купил.

– Он что, был дешевле?

– Нет, в ту же цену, что остальные.

Я угукнула и погладила хрупкие веточки.

– Может, я бы тоже выбрала его.

– Почему?

Потому… что он похож на меня.

В последнее время я прониклась участием ко всем слабым и несчастным созданиям. Мне становилось горько от мысли, что раньше все было не так, и я видела в этом худощавом ясене себя.

– А ты почему его купил?

Может, он тоже несчастный?

– Потому что он маленький.

– Это хорошо?

Тут я вспомнила, что Фуми – педофил-извращенец. Видимо, они все маленькое любят, не только девочек. И для них нет разницы – что девочка, что деревце? Но ведь…

– Но ведь все растут, – заметила я, поглаживая чахлые листики. – У этого малыша тоже скоро окрепнет ствол, станет пышная крона, и он будет взрослым ясенем.

– Думаешь?

– Знаю! Дети превращаются во взрослых. – Я обернулась и увидела, что Фуми спрятал лицо в коленях. – Фуми? Что такое? Все хорошо?

Я подошла, присела рядом с ним на корточки и наклонилась поближе. Фуми медленно поднял голову. Я почти ничего не прочла на неподвижном лице и не поняла, о чем он думает. Только видела, что глаза все так же зияют двумя черными провалами и он весь сжался, как собака, которая больше не верит людям. Наверное, мои слова его больно ранили.

– Фуми, ступай на площадку.

– Зачем?

– Ты ведь каждый день ходишь смотреть на девочек! – сказала я как можно веселее, чтобы его немного подбодрить. – Вот и ступай. Я ведь не в твоем вкусе?

– Вкусе?..

– У всех свои вкусы, кому-то нравятся одни, кому-то – другие. Обо мне не думай, ступай.

Я просто хотела проявить ответную любезность, но запоздало сообразила, что мои слова можно расценить и по-другому. Впрочем, я четко различала: Фуми точно не опасный. Он укрыл меня зонтом, угостил мороженым, уступил собственную постель и приготовил завтрак, пока я спала, не запирал, и я могла уйти когда заблагорассудится. Настоящий джентльмен. Ну как такого бояться?

И вообще, он просто смотрит. Неужели нельзя даже умиляться и любоваться тем, что тебе нравится? Что уж тогда говорить обо мне? Я-то мысленно вообще несколько раз убила Такахиро. Уж если судить за преступления, которые человек совершает только в голове, то за любые. А значит, и меня, по идее, тоже надо посадить в тюрьму.

– Я не пойду, – сказал Фуми, прервав мои размышления.

– Да не смущайся.

– Не поэтому. Просто, раз ты со мной, мне больше не надо.

– И ничего, что я не в твоем вкусе?

– Ничего.

Фуми протянул ко мне ладонь.

Может быть, надо было бежать. Но я просто уставилась на руку, тонким прутиком торчащую из белого рукава. Она, так похожая на папину, легла мне на макушку. Похлопала по голове. Я почувствовала вес и тепло. Тут я поняла, как давно меня уже никто не гладил, и загрустила.

– Сараса.

– М?

– Меня зовут Сараса. Сараса Канай.

Он так и не спросил, поэтому я сама представилась. Фуми недоуменно вскинул брови. Я поняла по лицу, что ему до меня в самом деле нет дела, и почему-то стало смешно.

– Значит, Сарасочка…

– Сараса.

– А?

– Никаких «Сарасочек». Не сюсюкай.

К тому же я, как и Фуми, горжусь своим именем и не хочу, чтобы его коверкали.

Сараса, Сараса. Красиво звучит!

Папа объяснил мне, что так называется заморская ткань с красивыми узорами[6]. И поэтому я сама, когда он меня так звал, чувствовала себя отрезом прекрасной материи из далеких стран. Мягкой, способной принять любую форму. Увы, больше папа не назовет меня этим именем.

– Сараса, – послушно исправился Фуми. Его мягкий голос напоминал матовое стекло. У папы он был низкий и вязкий, как кожа, из которой шьют мокасины. У Фуми – совсем другой, но такой же затягивающий. У меня сердце защемило от тоски, так я захотела повидать папу.

– Фуми, можно я насовсем у тебя останусь? – чуть не плача, попросила я.

Он внимательно на меня посмотрел, и я мысленно взмолилась: пожалуйста, только не прогоняй!

– Можно.

– Правда?

Фуми кивнул, и у меня сердце переполнилось от облегчения. Значит, больше не надо возвращаться в тот дом. Я буду жить здесь, с человеком, который так похож на папу.

Какое счастье. Настоящее счастье! Фуми – просто спаситель.

Фуми не начинал первым разговор, но отвечал на любые мои вопросы. Он переехал в Токио от семьи из региона Тохоку, здесь жил один, ему девятнадцать лет, и он студент.

Каждый день просыпался в семь утра (кровать так и осталась за мной, так что он постелил себе на полу в гостиной), запускал стиралку, готовил завтрак, мы вместе ели, потом он мыл посуду, немного прибирался, уходил в университет и возвращался только вечером. Готовил ужин, мы опять вместе ели, учился, принимал ванну, потом читал или смотрел телевизор. Если второе, то только канал NHK[7].

Со стороны может показаться, что это обыкновенный распорядок, но он не отклонялся от него всю неделю. Напоминал человекообразного робота, и это в том числе касалось еды. Каждый день яичница с ветчиной, тосты, салат из латука, огурцов и помидоров. Я запивала апельсиновой газировкой, он – кофе. И порции всегда одинаковые, как будто в сетевом ресторане. Неужели у него всю жизнь будут одинаковые завтраки?

– Тебе никогда не хочется покушать чего-нибудь другого?

– Если надоело, могу приготовить японский завтрак.

– Не, японскую кухню мы едим на ужин.

Завтрак – в западной манере, ужин – классический японский, тоже прям как по учебнику.

– Хоть раз попробуй! – сказала я, придвигая к нему тарелку с яичницей, залитой алым кетчупом. Фуми, как и мой папа, предпочитал соль. Он уже успел одеться, а я по-прежнему сидела в пижаме.

– Давай я съем свою порцию, а ты – свою.

– Да хоть разик! Ну пожалуйста! Просто попробуй, свою необязательно поливать! – канючила я, и наконец Фуми поддался и нехотя отломил кусочек вилкой. Когда попробовал яичницу в красной глазури, глаза у него чуть округлились. Словно не до конца распробовав, он подцепил еще вилочку. Я довольно ухмыльнулась:

– Видишь, иногда хорошо разнообразить!

– Наверное.

– Даже в рамен на полпорции часто подливают уксусу и добавляют имбиря, чтобы раскрыть его с другой стороны!

– Может быть. Я никогда не был в раменной.

– Чего?

Так я узнала удивительный факт: Фуми никогда не ходил в такие кафе.

– Но почему?

– Непонятно, из чего этот рамен делают, и санитарные нормы под вопросом, – явно процитировал он свою маму. Она у него очень любила всевозможные воспитательные методички и правила. А еще возглавляла родительский комитет – это значит, была кем-то вроде большого босса среди кружка домохозяек. Фуми, который вырос под ее чутким надзором, никогда не отлынивал от стирки и уборки, жил размеренно, как по учебнику.

– Кажется, ты очень прилежный.

– Привычка. Мы всегда так жили.

– Да, у каждой семьи свои порядки. Скажем, когда я говорила одноклассникам, что у меня родители целуются, они делали квадратные глаза. А я привыкла, для меня это норма.

– Они целовались?

– Постоянно. Утром, на ночь, когда уходили на работу, возвращались.

– Они иностранцы?

– Все спрашивают. Нет, японцы.

Лицо Фуми почти не отражало чувств, но я видела, что он поражен.

– Думаю, если бы я пришла к вам в гости, твоя мама велела бы всыпать мне сто ударов по попе, – обреченно заметила я, заметив красное пятно от кетчупа на пижаме. Я не прихватила из школы никакой сменной одежды, так что Фуми заказал мне все недостающее через интернет, даже белье! И продукты на меня покупал он же. А я кетчупом заляпала!

Мама говорила, что зарабатывать деньги очень тяжело, поэтому Минато – большой молодец. А Фуми не ходил даже на подработку. Наверное, он из богатой семьи. И дом у него чистый и просторный, и вещи все – только самые лучшие.

– Прости, что запачкала твой подарок.

– Просто постираем, и все.

Эта черта мне в Фуми очень нравилась. Он никогда не кричал, чтобы я вела себя прилично, не косился на меня странно, если мне не удавалось то, с чем справляются любые сверстники. Сам он всегда сидел с правильной осанкой, но ни словом не попрекал, когда я разваливалась рядом и смотрела мультики. Просто сам не горбился. Его ничуть не задевало, когда остальные не проявляли такого же прилежания, как он сам.

Папа говорил: само собой разумеется, что все люди разные. Он работал в городском управлении, и у них было много мелких правил. Однако не все умели соблюдать их до последней буквы, и у папы сердце кровью обливалось, что он ничем не может помочь, когда другие не справляются. Знаю, что иногда ему даже приходилось тайком пить таблетки от сердца.

– Сараса, у тебя кетчуп.

– Где? – спросила я, вытирая рот.

– Ты размазала.

Фуми достал влажную салфетку, и я смиренно закрыла глаза, позволяя ему самому убрать пятно.

Но раскрыла обратно, когда почувствовала, что он держит мою челюсть целиком. Столкнулась с серьезным взглядом. Большая худощавая ладонь держала меня за скулу, и Фуми большим пальцем вытер мне рот. Я заморгала.

– Папа?.. – пролепетала я.

– А?

– Ты просто делаешь как папа.

У Фуми широко распахнулись глаза, и он тут же отдернул руку.

– Он точно так же вытирал, если у меня к лицу приставал кетчуп или соус. Ты похож на папу. Лицо и голос другие, но руки и обувь, например, похожи, – затараторила я, и Фуми смущенно ответил:

– Прости…

– Ты чего извиняешься?

Он отвел глаза, взял кетчуп и выдавил себе на тарелку, сбоку от яичницы.

– Понравился?

– Угу.

Я чуть не заплясала от радости. Потому что Фуми не просто признал наши различия, но и шагнул мне навстречу.

Вечером того же дня он по моей просьбе приготовил на ужин карри. Положил туда лук, картошку, морковку и говядину – очень в его духе, образцово-классический рецепт.

– Вкусно, конечно, но вот бы тебе отведать наш семейный карри. Мы мелко крошим овощи, добавляем травы, чеснок и яблоко и готовим без воды.

– Такого никогда не ел.

– Я приготовлю.

– Кухня – детям не игрушка, нет. Без меня газ не включай.

– Ладно, – протянула я.

Мы поедали карри за болтовней ни о чем, и вдруг я услышала, как в телевизоре произносят мое имя. Как раз транслировали местные новости.

«Пропала четвероклассница, девятилетняя[8] Сараса Капай. Последний раз ее видели одноклассницы уходящей домой с детской игровой площадки».

У меня ложка замерла, не донесенная до рта, и я уставилась в экран. Я чего-то подобного ожидала, но удивилась, когда мои предположения на самом деле сбылись. Фуми тоже застыл как вкопанный.

– Значит, тетя все-таки подала заявление…

Я ожидала, что они с дядей обратятся к полицейским, раз я несколько дней не появлялась дома, но кто же думал, что обо мне аж по телевизору объявят! Все-таки больше недели никакого переполоха не поднималось, я даже успела расстроиться.

Мне казалось, дядя с тетей только выдохнут с облегчением, что я пропала. Мы слишком по-разному жили, я только нервы им выматывала. Даже дети такое чувствуют. И я очень надеялась, что тетя просто обо мне забудет. Не станет сообщать ни в школу, ни в полицию. Замнет, и все. И тогда я навсегда поселюсь с Фуми. Но одновременно с надеждами сердце охватывал холод: «Получается, если я пропаду, никто не обратит внимания».

Я поняла, что стала маленькой и ненужной, как салфетка, подхваченная ветром: улетит – никто не хватится.

Диктор в новостях сказал, что меня последний раз видели уходящей домой. На самом деле, перед тем как пропасть, я успела снова вернуться на площадку, только об этом никто не знал. Вот и хорошо. Значит, Фуми никто не заподозрит. Но тут…

«На детской площадке обнаружен портфель, предположительно принадлежащий пропавшей. Свидетели также утверждают, что наблюдали в районе площадки подозрительного мужчину».

У меня сердце чуть из груди не выскочило.

– Фуми, они что, считают, ты меня похитил?

– Объявили, что ты «пропала», но, думаю, полиция придерживается версии похищения. Все-таки ты четвероклассница, и, скорее всего, в новостях стараются подбирать как можно более нейтральные выражения.

Как только он сказал: «Полиция», по коже пробежали мурашки, хотя в комнате было совсем не холодно.

– Может, мне пора домой? – спросила я, и Фуми ответил мне внимательным взглядом:

– Если хочешь, возвращайся.

Точно. Он же не удерживает меня тут всеми правдами и неправдами. Наоборот, я сама напросилась к нему в гости. Было бы нечестно заставлять его делать окончательный выбор.

– Я хочу остаться.

– Значит, оставайся.

– Но тебя же тогда арестуют. Ты не против?

– Против. Но тогда наконец все станет ясно.

– В смысле «станет ясно»?

– Все узнают.

– Что узнают?

– Секрет.

– Какой секрет, Фуми?

Он не ответил и вернулся к ужину.

Я пожалела, что задала такой глупый вопрос.

Фуми – взрослый, а ему нравятся маленькие девочки вроде меня.

Он не сделал ничего плохого, а к нему все равно издевательское отношение. Педофилия – тяжкий грех, и он, конечно, не мог о нем рассказать.

– Что, если узнают?

– Ко мне будут так относиться, что захочется умереть. Даже представить себе боюсь.

Так, что захочется умереть… Неужели даже друзья, даже близкие, даже семья? Что же тогда станет с Фуми? Он же не умрет на самом деле? Еда потеряла вкус, и карри с рисом превратились во рту в пресный изжеванный комок.

– Значит, не надо, чтобы все стало ясно! – сказала я, и глаза Фуми остановились на тарелке, в которой ровно пополам лежало карри и риса. Я узнала взгляд, которым он смотрел на меня, когда я уснула на диване во второй день своего гостевания. Опустевший, как два черных провала.

– Никто не знает, потому что мне не хватает духа сознаться, но хранить такой секрет очень тяжело, и иногда мне хочется, чтобы все узнали. Может, так будет легче, – ответил он, но не мне, а, кажется, самому себе.

– Угу. Понимаю.

– Нет, Сараса, тебе не понять.

– Еще как понимаю, – отрезала я, и Фуми поднял глаза.

Теперь два провала уставились на меня.

Впрочем, мне казалось, у меня сейчас такие же.

У меня тоже есть тайна, которую я никому не могу рассказать. Я тоже хочу, чтобы кто-то узнал и помог. Но боюсь признаться. Она душит меня, и я только надеюсь, что кто-то заметит и спасет. Увы, никто не обращает внимания. Я знаю, каково это, когда приходится нести на плечах тяжелый груз.

В новостях сюжет обо мне закончился. Имя назвали, но не показали фотографию. Хотя, если я так и не объявлюсь, наверное, покажут. Интересно, сильный поднялся переполох? Полиция сюда нагрянет? Меня пожирала тревога.

– Хочу мороженого, – пробормотала я.

– Прямо сейчас?

На тарелке еще оставалось карри. Но мне хотелось сладкого. Я кивнула, и Фуми достал из морозилки два стаканчика.

– Ты тоже будешь?

– Угу.

– Я думала, ты так не делаешь.

– Не делал. До сегодняшнего дня.

Фуми открыл стаканчик с таким серьезным видом, будто пошел на серьезное правонарушение. Расстояние между нами сокращалось, и моя радость выходила далеко за рамки обыкновенной благодарности. Я чувствовала себя одним из последних двух вымирающих зверей на планете, которые после долгих скитаний наконец друг друга нашли.

– Вкусно, правда? – спросила я.

Фуми угукнул, но немного испуганно. Наверное, вспоминал маму, поборницу строгих правил. Главную почитательницу книжек о правильном воспитании и четких законов.

– Если мама узнает, тебе тоже всыплет сто раз по попе.

– Чему ты так радуешься?

– Что теперь мы товарищи и достанется не мне одной!

– Значит, с товарищем не страшно?.. – спросил Фуми, задумчиво уставившись в пространство.

Карри мы так и оставили на тарелке, а сами на пару разъели по мороженому, которое так и таяло на языке.

Сама не пойму, весело мы провели этот вечер или печально.

Бывший приверженец соли Фуми стал каждый день пробовать яичницу то с кетчупом, то с вустерским соусом, то с горчицей, иногда бросать недоеденный ужин, чтобы подкрепиться мороженым, а по телевизору теперь смотрел не только новости, но и мультики. Его правильный жизненный уклад потихоньку рушился, и вот однажды в субботнее утро случилось страшное.

Я проснулась, вышла в гостиную, а Фуми еще спал.

Фуми! Проспал!

Я всегда раньше ложилась, а он – раньше вставал. Иными словами, мне еще ни разу не доводилось видеть его спящим. Я присела и уставилась на него во все глаза. Сразу отметила: он спит в очень правильной позе. Отодвинул диван в угол, расстелил на освободившемся пространстве футон[9] и лежал на нем, как Спящая красавица из сказки: на спине, сложив руки на груди.

У папы к утру пробивалась щетина, но у Фуми кожа была гладкая-прегладкая. Мама, перебрав лишнего, наутро смешно похрапывала, а Фуми дышал очень размеренно. Я так залюбовалась, что меня опять начало клонить в сон, я пристроилась к нему под бочок и снова задремала.

Второй раз я проснулась уже ближе к полудню, а Фуми – только подумать! – все еще спал. Но тут уже я проголодалась, потому стала его будить. Сперва у него глаза собрались в кучку. Впервые видела его полусонным! Наконец он медленно вернулся в реальность, и на лице отразился шок: он поверить не мог, что произошло!

– Надо же, ты тоже можешь проспать!

Фуми испуганно сжался, как будто совершил непоправимую ошибку. Я в который раз убедилась, что в правильных семьях, где руководствуются воспитательными методичками, за малейший просчет наказывают очень строго.

– Ты не виноват. Мы же вчера засиделись!

Да, вчера мы до поздней ночи смотрели кино. Фуми взял в прокате пять фильмов по моему заказу и еще пять выбрал сам – итого десять дисков.

Запас большой, поэтому я решила, что скуку не терпим, а переключаемся сразу, как только начинаем скучать.

– Давай хоть какие-то досматривать как полагается, – предложил Фуми. Он в первый раз попросил меня что-то сделать «как полагается», и я, на седьмом небе от счастья, согласилась, так что мы даже не порывались выключить «Эдварда Руки-ножницы», которого выбрал он. Этот фильм сняли еще до моего рождения. Главного героя весь городок несправедливо обижает за то, что у него ножницы вместо рук, хотя сам по себе он добрый. Красивая, но жестокая сказка, я даже расплакалась, и Фуми смотрел на мои слезы с пугающей серьезностью.

– Прости. Я сейчас приготовлю поесть.

Однако я не дала ему встать и предложила вместо этого заказать доставку:

– Смотреть кино всю ночь и потом спать весь день можно только по выходным. И еще моя мама говорила, что выходные – день доставки. Я хочу пиццу. Или ты ее не любишь?

Секунд на пять он умолк, а потом наконец выдавил:

– Да нет, я не против… Просто я никогда не заказывал еду и не знаю, что надо делать.

– Можно просто продиктовать по телефону. Только сначала меню посмотреть.

Несколько сбитый с толку, Фуми включил ноутбук, и я нашла кафе, в котором готовили большую пиццу с двумя разными половинками. А к ней я еще выбрала картошку, салат и имбирный эль[10]. Фуми сказал, что мы столько не съедим, но я настояла, что ничего страшного.

Все время, пока ехала пицца, он порывался сложить постель, но я пресекала все попытки. Валялась в пижаме на его матрасе, пока он чистил зубы и умывал лицо. Не дала сложить еду на стол, а вместо этого поставила привезенные коробки прямо на пол, чтобы можно было дотянуться с футона.

– Это как-то слишком, – с сомнением протянул Фуми, глядя, как я на обустроенной постельной базе разливаю по бокалам эль.

– Если будет совсем невмоготу, говори, пересядем за стол, – пояснила я и открыла крышку. Перед нами во всем великолепии предстала пицца с растаявшим сыром.

У Фуми округлились глаза. Я решила, что это голод берет над ним верх, и предложила чокнуться.

– По какому поводу?

– За праздное безделье! – повторила я за мамой.

Фуми, явно колеблясь, соединил наши бокалы. В них с шипением пузырился желтый напиток.

– Точно! Надо «Хайди» включить!

Я покопалась среди прокатных дисков и выудила «Хайди – девочку Альп»[11]. Нет мультфильма, который бы подходил к сыру лучше! Мы смотрели его, то и дело откусывая пиццу, а от нее тянулись сырные ниточки. Мультик делал сыр в два раза вкуснее. Интересно, как называется этот феномен?

– Объелась. Что следующее включим?

– Что угодно не про еду, – ответил Фуми, который опирался локтем на матрас. Под «Хайди» мы еще на полпути начали клевать носами. Пиццы оставалась где-то половина, а к салату и картошке мы вообще почти не притронулись, и они подсыхали на воздухе. В желудке места не осталось, но мы все равно нет-нет да и тянули что-нибудь в рот. В такие выходные полностью даешь волю набитому брюху и лени. Вот для чего надо заказывать еду с запасом! Пульт уже блестел от жира с пальцев.

– Тогда вот!

Я установила в проигрыватель «Настоящую любовь».

– Тебе такое можно смотреть? – спросил Фуми почти в самом начале. Наверное, фильм показался ему слишком жестким.

– Папа с мамой его любили.

Мама жаловалась, что Кристиан Слейтер и Патрисия Аркетт слишком хорошенькие, чтобы жить; папа, фанат Тарантино, вздыхал, что надо было им умереть для идеального финала; а в целом они сходились вот в чем: только в фантастическом мире герои могли не погибнуть и найти счастье. Я хорошо запомнила фонтаны кровищи, сладостные поцелуи и белые перья.

– Это фильм, который мы смотрели в последнее воскресенье, когда еще были втроем с папой и с мамой, – призналась я, не отрываясь от экрана и подпирая подбородок руками.

Я еще никому не рассказывала. Но так объелась, что в голове расплылся туман, к тому же рядом со мной был Фуми. Я чувствовала, что я на островке безопасности, и сковавшие меня по рукам и ногам колодки исчезли.

– Папа умер год назад, а мама теперь живет с каким-то любовником.

У папы в животе выросло что-то плохое. Глазом моргнуть не успели – оно разрослось и убило его. Мама плакала как младенец. С утра и до ночи, навзрыд, только вместо молока пила алкоголь. Без папы квартира тут же захламилась, пол завалило бутылками, и они больше не сверкали, как драгоценные камни.

Однажды я вернулась домой из школы и застала в гостях какого-то незнакомого дядьку. С появлением нового мужчины у мамы наконец высохли слезы. Он был добрый человек, но не похож на папу. Я злилась и в конце концов спросила: неужели она его забыла? Мама крепко прижала меня к груди: «Конечно, не забыла».

Тогда зачем?

«Мне так горько его помнить, что надо заесть сладким».

Она сказала, что любовник для нее как конфета. Так стало понятнее: я тоже немного забывалась, когда заедала горе мороженым или шоколадом. Я спросила: папа тоже был конфетой?

«Минато как еда! Без него я умру», – ответила мама и разрыдалась. Она так плакала, что я решила больше не говорить о папе.

Она щелкала их как орешки. В какой-то момент мне уже казалось, что она не «ест», а «хомячит». И вот как-то раз мама предупредила, что кое-куда съездит. Подсела к очередной «конфетине» в темно-зеленую машину, которая дожидалась у подъезда. Я, ничего не подозревая, помахала ей рукой с балкона. И с тех пор маму больше не видела.

– Мама забрала конфеты и куда-то исчезла, – продолжила я, все так же пристально следя за фильмом. Кристиан Слейтер в роли Кларенса поцеловал в перемазанный кровью лоб Алабаму в исполнении Патрисии Аркетт и заверил ее: «В моем фильме ты бы сыграла главную роль». «Больше ни о чем не беспокойся». «Обещаю, теперь все пойдет как надо». Алабама счастлива. Как мама, пока еще папа был жив.

Я для нее не стала ни едой, без которой умрешь от голода, ни конфетой, которой заедают тоску.

Хуже того: я превратилась в то, что мама ненавидела больше всего на свете, – в груз. Она никогда не носила тяжести и не шла на компромиссы.

– У тети совсем не такой уклад, как был у нас с родителями. Но это ничего страшного. – Слова лились из меня сами собой. Голос чуть заглох и задрожал. – Ничего, но с ними живет сын-восьмиклассник, и он просто ужасный.

Сердце колотилось: тудум! тудум! Но я ничего не выражающими глазами продолжала смотреть в экран. Это ведь пустяки. А раз пустяки, то можно рассказать.

– По ночам… он приходит ко мне в комнату.

Тут слова превратились в ком и застряли в горле. Я так давно хотела признаться. И чтобы мне помогли. Но не могла. В груди тесно. Я задыхалась. Не отрывала глаза от экрана. Кларенс приставил пушку к голове знакомого. Накаленная сцена.

«Не двигайся, дармоедка. И ни звука!»

В ночной тишине поворачивалась ручка двери. Я каменела от страха, лежала по стойке смирно и ждала, когда же протечет время. Руки Такахиро ползали по мне, где он пожелает. Каждый вечер меня убивали, а наутро я воскресала, только чтобы ночью меня снова убили. Если так теперь будет всегда, то лучше пусть Землю взорвет метеорит. А если нет, то хотя бы я умру.

Вдруг Кларенс и Алабама расплылись у меня перед глазами. В носу защипало. По щекам прокатились щекочущие слезы. Как обидно! Я так хотела сделать вид, что все это полная ерунда. А теперь можно подумать, как будто я бедная и несчастная.

Я свернулась калачиком, зарывшись под одеяло. Поверх него Фуми положил мне на голову руку. Стоило ему погладить, и что-то внутри со звоном лопнуло. Я слышала мамины рыдания на похоронах, и они наложились на мой собственный плач. Я совсем расклеилась.

Господи, пожалуйста, верните меня домой к маме и папе!

А если к ним нельзя, то хотя бы не возвращайте в тот дом.

Телевизор затрещал выстрелами. Фильм достиг кульминации. Герои по очереди погибали. Алабама кричит, обняв Кларенса. Не бойся, Алабама, он не погиб. В финале вы будете счастливы вместе.

А вот мое отчаянное положение что-то не спешило улучшаться. И если я вообще выживу, то разве что рядом с Фуми. Рука, что ободряюще хлопала меня по плечу, казалась мне последней спасительной ниточкой.

Сезон дождей миновал, а я все еще не вернулась к тете.

В местных новостях все-таки показали мою фотографию, притом ужасно неудачную. Я так разозлилась, что заставила Фуми выслушать все, что я по этому поводу думаю, и на ужин мы опять ели мороженое.

К счастью, как раз в то же время один политик сделал что-то плохое, и чем меньше стали показывать про меня в новостях, тем привольней я раскидывала веточки.

Все лето я с самого сезона дождей проводила в четырех стенах, наружу – ни ногой. Куда там: обретя вожделенный покой, теперь я полностью вылечилась от бессонницы. Больше не дрожала по ночам. Валялась морской звездой на полу, грелась в летних лучах, а если хотелось пить, то пила кальпис. Днем спала, смотрела телик, читала книги. С каждым днем я вспоминала, каково это, когда кости, мышцы и сухожилия не скованы тяжестью.

– Ты увлеклась, – заметил Фуми, глядя на целую гору картошки фри.

Медовая горчица с айоли[12]. В нашей семье двойной соус был незаменимым продуктом. На таком роскошестве растолстеешь в два счета, но без него никак. Заложником вечного двигателя, работающего на сочетании сладости и соли, стала не только я, но и Фуми.

– «Камбэк» тоже вкусный. Это смесь кетчупа, табаско, майонеза и вустерского соуса. А еще мне нравится сметана с чесноком и травами.

– В следующий раз приготовим, – пообещал Фуми, записывая ингредиенты.

Со мной он предался полному разложению. Теперь он тоже поливал яичницу кетчупом, ел на ужин мороженое, заказывал всякие вкусности, познал греховную прелесть союза бургеров и углекислоты.

– Фуми, ты совершенно не умеешь веселиться!

– Нет, зато для тебя веселье – вторая натура, – подтрунил он, и я смущенно хихикнула.

За время нашей совместной жизни я тоже изменилась. Каждый день делала сухую уборку, а через день – влажную, научилась, как правильно стирать разные ткани (надо сказать, родители про это знали меньше Фуми). Наши стили медленно, но верно смешивались, однако никогда не сливались воедино. Просто, когда надо было все сделать как полагается, мы делали, а когда ленились, то ленились от души. Так же как сладость и соленость, лодырничанье с прилежанием тоже должны сменять друг друга в правильных пропорциях.

Мы навели хаос в безупречно чистой квартире и, когда у Фуми начались каникулы, много болтали. На детскую площадку он больше не ходил и проводил со мной все дни напролет.

– Фуми, а тебе взрослые женщины совсем не нравятся?

Я уже не стеснялась задавать ему даже самые личные вопросы. Поначалу он тушевался, но потом смущение как рукой сняло, и у него развязался язык:

– Да. Совсем.

– А до какого возраста еще ничего?

– Не знаю. Класса до девятого? – отвечал он, как будто я не про него спрашивала, а про кого-то другого.

– И что, если человек перейдет в старшую школу?

Он ненадолго задумался.

– Выкорчевать – и на свалку.

Как будто куст в саду!

– Этого малыша ты тоже выбросишь, когда повзрослеет? – спросила я, кивая на ясень в углу комнаты.

– Да, – не моргнув глазом подтвердил Фуми.

«Куда же тогда девается любовь?» – хотела спросить я, но не стала, потому что из его глаз опять пропал блеск. Он наверняка и сам не знал, да и что он может с собой поделать?

– Педофилом быть тяжело?

– Жить вообще тяжело.

– Даже взрослым?

– Увы.

Да? А я-то считала, что взрослых уже ничто не тяготит, они свободны. Но раз так, лучше мне никогда не взрослеть… И тут я кое-что поняла.

Выходит, Фуми и меня отправит на свалку, когда я стану большой?

Я бросила на него быстрый взгляд. Его глаза, как всегда, зияли двумя черными провалами, и я не набралась храбрости задать вопрос, на который заранее знала ответ. С одной стороны, я мечтала повзрослеть поскорее. Но чем рисковать, что Фуми и от меня избавится, лучше навсегда остаться девочкой. Только как? Мы молча продолжили уплетать сладко-соленую картошку со вкусом медовой горчицы.

В последнее время по новостям стали все чаще показывать панд. Как детеныш плетется за мамой, как впервые пробует яблоко. Вот сегодня маленькая пандочка праздновала первый день рождения.

– Вот бы своими глазами посмотреть на панду, – сказала я за правильным завтраком: рис с ростками, суп-мисо с тофу, шпинат, отваренный в соевом соусе. Половинка рыбного стейка. Образцовые завтраки а-ля Фуми поддерживали мое здоровье.

– Ты не видела?

– Не-а. Есть поблизости?

Фуми посмотрел в интернете и выяснил, что панды есть в зоопарке где-то в часе езды на электричке. Но только взрослые, а не детеныш, как показывали по телевизору.

– Ничего, сойдет. Панда! Панда! Па-па-а-ан-да! – пропела я, пританцовывая.

К тому времени я жила у Фуми уже где-то два месяца. Совершенно привыкла к привольному и безопасному житью. Да что там! Я постепенно начинала скучать и напрочь забыла, что числюсь пропавшей без вести.

– Значит, поехали?

Я оделась в платьишко, которое Фуми заказал в интернет-магазине, и розовые кроссовки, в которых я сюда когда-то пришла. Предпочла бы летние босоножки, но до сих пор я все равно наружу не выходила, так что обувь мы не покупали за ненадобностью. Фуми надел имиджевые очки без диоптрий – типа замаскировался, но так и остался прежним Фуми, с какой стороны ни глянь.

Мир за дверями, от которого я успела отвыкнуть, сиял. Дул ветерок, и я наслаждалась каждым лучиком солнца. Меня поглотила такая радость, что я практически не обращала внимания на своего спутника.

В зоопарке оказалось людно, особенно перед пандовым вольером. Я ничего не видела, даже если вставала на цыпочки. Все снимали на телефоны, так что очередь почти не двигалась.

– Фуми, мне панд не видно! – жаловалась я остановившемуся чуть поодаль Фуми.

Поначалу я даже не заметила, что на нас обращают внимание. Несколько раз я встречалась глазами со взрослыми. Они нет-нет да и поглядывали на меня. Чего им только надо? Может, к лицу что-нибудь прилипло? Я пощупала щеки… и тут наконец вспомнила, в каком я положении.

Мне тут же стало не до панд. Я убежала обратно к Фуми и попыталась увести его, но только привлекла еще больше внимания.

– Сарасочка! Сараса Канай! – позвали меня.

К нам тут же приковались все взгляды. Кто-то вскинул брови, наконец вспомнив, откуда меня знает, у кого-то округлились глаза. Кто-то сердито хмурился и куда-то звонил. Кто-то снимал на мобильные камеры.

– Сюда! Скорее, скорее! – закричали где-то еще. Я обернулась и увидела, как сквозь толпу бегут люди в форме. Уже доложили в полицию! Сердце заколотилось как бешеное.

– Фуми, беги…

Я попыталась вырвать руку, но он так крепко схватился, что я удивленно подняла голову.

Фуми смотрел прямо перед собой. Я думала, это он полицейского заметил, но нет…

– Фуми?

Его взгляд потерялся где-то далеко-далеко.

Лоб сморщился, как будто он едва не плакал, но одновременно на лице проступило даже какое-то облегчение.

Все пропало.

Мы крепко держались за руки, а у меня в глазах набухали слезы.

Я всем телом дрожала, потому что боялась: мое время с Фуми истекло.

Полицейский спросил, как меня зовут, но я не смогла ответить. Он увидел, что я вся в слезах, и тут же принялся утешать, что все самое страшное уже позади. Еще один спрашивал, как зовут Фуми, и он честно представился. Следом его спросили: «Эта малышка – Сараса Канай?» – и он кивнул. Кто-то велел «взять его», и нас разняли.

– Фуми! Фуми!

Меня поднял на руки полицейский, Фуми уводили в другую сторону, и я тянулась к нему, но все загородили зеваки, и я его почти не видела.

Много камер засняло, как я плачу: «Фуми-и-и! Фуми-и-и!» Именно тогда нас заклеймили несмываемой цифровой татуировкой.

Но за какую провинность?

Меня осмотрели в больнице и замучили вопросами. В палату один за другим приходили врачи, следователи, психологи. Все они разговаривали очень ласково, но я упорно молчала. Поклялась себе, что никакими пытками из меня не выбьют ни словечка, которое выставит Фуми в плохом свете.

– Какое милое платьице. Это тебе дяденька купил? – спросила психолог.

Я подумала: если расскажу, какой Фуми был добрый и как обо мне заботился, то она поймет, что он вовсе не сделал ничего дурного.

– Он много чего мне купил. Футболки, юбки, пижаму.

Психолог совершенно расцвела, когда я наконец заговорила. Как будто даже восхитилась:

– Правда?

Мне показалось, передо мной забрезжил лучик света, и я объяснила, что Фуми – очень правильный человек. Психолог слушала с большим интересом.

– Тогда позволь еще последний вопрос, – попросила она, когда я закончила рассказ. – Только если не хочешь говорить, то, конечно, я тебя не заставляю.

Я кивнула. Я так и собиралась. Я не дам Фуми в обиду.

– Сарасочка, когда ты жила с дяденькой, он тебя трогал?

Меня невольно пробрала дрожь. Психолог еле заметно прищурилась. Но она все поняла неправильно. Я вспомнила не Фуми, а Такахиро! Как скрипит в темноте ручка двери. Как Такахиро шарит под моей пижамой. Как от его липких прикосновений я покрываюсь гусиной кожей.

Я мелко замотала головой, чтобы сбросить ужасное наваждение. Не хочу, чтобы они узнали, что со мной сделал Такахиро. На лбу выступила испарина. Психолог крепко сжала мне руку:

– Все хорошо. Да, я понимаю.

– Фуми ничего не делал.

– Да, понимаю.

– Нет, не понимаете. Фуми был добрым. Фуми меня не обижал. Меня обидел… Меня обидел!..

Такахиро. Вот кто настоящий злодей. Он меня обидел. Я просила перестать, а он не переставал. Поэтому я сбежала, а Фуми мне помог. Вот как надо сказать. Только скорее. Скорее! Говори же! Однако язык не слушался.

Надо собственными губами объяснить, что со мной сделал Такахиро.

При одной только мысли мне хотелось раствориться от стыда. Как будто в сердце втыкался нож. Меня одновременно душили слезы и тошнота.

– Фуми не виноват. Фуми…

Я схватилась за грудь, потому что стало тесно. Я задыхалась.

– Сарасочка, милая, давай глубоко вздохнем. Вот так, вдо-о-ох, вы-ы-ыдох. – Медсестра, которая была с нами в палате, нежно погладила меня по спине и выразительно посмотрела на психолога.

Та кивнула и покинула палату. Нет же! Постойте! Выслушайте меня! Фуми ничего не делал! Я все только испортила.

Следователь уже знал, в какие числа мы смотрели кино и какое. Сверились с записями в кино-прокате. В тот день, когда мы включили «Настоящую любовь», соседи слышали, как где-то в доме плачет девочка. Я пыталась объяснить, что сама загрустила и сама заплакала, Фуми ничего не делал, но когда меня спрашивали, почему я загрустила, то я не могла ничего ответить. Потому что тогда они узнают, что со мной сделал Такахиро. На Фуми вот-вот повесят всех собак, а я, дурочка, только и могу, что всхлипывать. И тут мне сказали слова, которых я боялась даже больше, чем собственной слабости: «Сарасочка, можешь наконец возвращаться домой».

У меня потемнело перед глазами. Врачи заключили, что жизни ничто не угрожает, и меня снова отправили в дом, в который я молилась больше никогда не возвращаться. Тетина семья приходила навестить еще в первый день, когда меня только начали обследовать. Первое, что она мне сказала: «Какое счастье, что ты цела! Я так рада!»

Я же в ответ извинилась, но душу пожирало отчаяние: мое желание не сбылось. Я знаю, что тетя не плохой человек. Знаю. Но теперь, вдали от чужих глаз, меня опять перестанут держать за человека. Я буду как корова, которую тащат куда-то за кольцо, продетое через нос, и мне захотелось умереть.

Нет никого на небесах. Мои молитвы никто не исполнил.

У меня отняли все, все, чем я дорожила, без остатка. Папу, маму, Фуми. Все ушли. В душе постепенно воцарилось безмолвие, как в классе после того, как дети разойдутся по домам. По опустевшему кабинету витали неуловимым сновидением воспоминания о нашей жизни с Фуми.

«Жить вообще тяжело».

Ты оказался совершенно прав. Я не педофилка, но мне тоже очень тяжело. Из-за меня все считают, что ты настоящий изверг. Прости. Прости. Если мы еще увидимся, я попрошу у тебя прощения на коленях. Если ты велишь мне расстаться с жизнью, я расстанусь. Все равно в жизни не осталось ничего хорошего.

В день возвращения тетя с дядей держались со мной очень ласково. Такахиро просто хмыкнул и поприветствовал как ни в чем не бывало. А ночью в комнате снова повернулась ручка. Скри-и-и… Как будто дьявольская скрипка.

– Не спать, – прошептал голос Такахиро во тьме. – Ну как, похититель славно повеселился, а?

Я толком не видела его лица. Вскоре он поднял одеяло.

В тот день я кое-что для себя решила. Раньше я считала, что либо Земля взорвется, либо я умру. Но ведь есть еще третий путь: можно убить Такахиро. Если так подумать, то мне-то терять уже нечего. Пусть в тюрьму сажают, мне все равно. Лучше тюрьма, чем этот дом.

Я поднялась и со всей силы треснула Такахиро бутылкой, которую накануне вечером опустошил дядя. После гулкого удара мой мучитель страшно завопил. Распахнулась соседняя дверь. По коридору застучали шаги. Родители ворвались в комнату, включили свет – и увидели Тахакиро с окровавленной головой и меня, плюхнувшуюся в постель с орудием.

– Что? Что происходит? – растерялась тетя.

– Он уже давно ходит ко мне по ночам, – ответила я совершенно спокойно, потому что мой гнев перешел все возможные границы.

Тетя вскрикнула, а у дяди челюсть упала.

– Неправда! Я вообще ни при чем! – захныкал Такахиро, но отпираться было уже поздно: ты ж в моей комнате!

– Ах ты!.. – Дядя схватил его за грудки, но тетя поспешила их разнять:

– Стой! У него же кровь!

Такахиро хныкал.

Дядя отвез его в больницу, и тетя отправилась с ними. Меня оставили дома одну, и я тут же уснула безмятежным сном. Тетя потом рассказывала, что нашла меня мирно посапывающей и свободно развалившейся в постели, как будто ничего не случилось.

В общем, с первого же дня я из простой дармоедки превратилась в настоящую проблему.

Меня отправили в приют, поскольку взрослые сошлись во мнении: я ни с того ни с сего набросилась на Такахиро с бутылкой. Все спрашивали, что на меня нашло, но меня только тошнило и колотило. Я видела, с каким облегчением смотрит на меня из-за плеча медсестры тетя: к ее немыслимому облегчению, я не назвала имени ее сына.

Я презирала свою слабость не меньше, чем тетю и Такахиро. Всего-то стоило рассказать все как было, но я не могла. Только молча лила слезы, и врачи заключили, что со мной случился срыв на почве нервного потрясения.

Когда я покидала дом, тетя с дядей не смотрели мне в глаза, а Такахиро даже не показался из комнаты. Он умел только мучить других, а терпеть боль не умел.

В обеих руках я несла сумки с пожитками, а на спине – тот самый жесткий и тяжелый портфель, который, вообще-то, бросила на детской площадке.

Видимо, придется теперь всю жизнь тащить этот груз на плечах. Я не умею ходить как мама, размахивая свободными руками.

Когда я отведала вкус тяжести, от которой не скрыться, детство закончилось.