Разговор с Лучинецким больно отозвался в душе Сенчукова. Госпиталь стал для него родным домом, где он окончательно прижился, органично вписался в его бытие, которое ныне без Витька́ тоже представить было невозможно. А теперь ему, поистине легендарному пациенту, указывают на дверь, требуют освободить его больничную «плацкарту» и предлагают взамен спецбогадельню.

– Ну и куда тебя собираются определить? – поинтересовался Казаркин, узнав о стычке Сенчукова с Лучинецким.

– В специнтернат для самых тяжелых калек.

– Все правильно! – саркастически хмыкнул Казаркин. – Таких в эти «овощехранилища» на пожизненное «хранение» и сбагривают, чтобы с глаз долой – из сердца вон!

– Конечно, – согласился Витек. – Тем более когда у тебя не только ни рук, ни ног, но и ни кола, ни двора и ни единой родной души рядом.

Казаркин промолчал. На отсутствие родственного окружения ему грех было жаловаться.

Вечером, после ужина, Витек смотрел по телевизору документальный фильм о домах инвалидов для калек, оставшихся без ног, без рук и даже плюс к тому слепых и глухих. Смотрел и удивлялся, что есть, оказывается, еще более увечные, чем он, которые совершенно ничего не могут сами – только с чьей-то помощью.

Фильм оставил гнетущее впечатление. Витек вглядывался в эти «живые трупы» и понимал, что никакой «социализации» и «адаптации», о которых говорил начальник госпиталя, в подобном заведении для него не будет, а ждет лишь жалкое беспомощное «дожитие» среди таких же, как он, «овощей» в человеческом обличье без всякой надежды на иной исход.

Витек окунался в полные вселенской тоски, отрешенные, устремленные в вечность взоры обрубков, коротающих здесь остатки жизни, и ему становилось жутко оттого, что на этом кладбище живых готовится место и ему.

Но эти несчастные, уходя в другой мир больно и тяжело, хотя бы морально покидают его с чувством исполненного долга и чистой совестью. В отличие от него, которому такой возможности не дано.

Возвращаясь к последнему разговору с Лучинецким и вспоминая его слова «готовься к перемене мест», Сенчуков воспринял их не только в прямом смысле, но и как сигнал к тому, что его жизненный круг может окончательно замкнуться, если не предпринять каких-то неординарных шагов.

И вспомнилось расставание с командующим здесь, в госпитале, и сказанное тогда генералом ему напоследок доверительно на ухо: «Проблемы возникнут или худо станет – звони!»

Похоже, такой момент настал, подумал Витек. Командующий, наверное, реально сможет помочь остаться при госпитале. И Сенчуков решился.

Дозвониться до приемной командующего удалось на удивление быстро. Но в ответ услышал, что генерал-полковник получил новое назначение и отбыл по месту службы. Куда, не сказали. Военная тайна, наверное.

Соломинка, за которую попытался ухватиться Сенчуков, выскользнула. Круг замкнулся…

«Душа болит, а сердце плачет…»

Сердце с тех пор, как ушел из жизни Вергилий, действительно «плакало». То громче, то тише. «Плакало» и не могло успокоиться. Известие о гибели Сенчукова-старшего и смерть Любимцевой, мрачные ожидания ближайшего будущего не давали сердечным слезам Витька́ просохнуть.

Плакала в унисон его сердцу и осень: ныне с самого начала сырая, дождливая, холодная, без радующего разноцветно-пестрого, как цыганские юбки, сентябрьского лесного одеяния. Видимо, «багрец и золото» природа спрятала до лучших времен, которые, печально думалось Сенчукову, для него уже никогда не настанут.

Еще с ночи зарядил мелкий нудный дождь, и в больничном скверике, где Витек любил прогуливаться, сегодня было мокро и пустынно. Он тоже не стал задерживаться.

Подгоняла Витька́ не только погода, но и вновь занывшее сердце. Сегодня оно «плакало» с какой-то особенной тоскливой болью и не давало вздохнуть полной грудью.

«Надо бы врачам пожаловаться», – вяло и отстраненно подумал Сенчуков, словно не о себе самом, и тут же выкинул эту мысль из головы, решив подождать до завтра, а уж там…