Остаток дня Витек провалялся на койке, прислушиваясь к своему сердцу. Оно то тягостно ныло зубной болью, которая растекалась по всему телу, отдаваясь даже в шее и нижней челюсти, то простреливало изнутри электрическими разрядами, пронизывая всю левую половину туловища. Пытался уснуть и не мог. Голова тяжелела, но сон не шел. Зато проснулась фантомная боль на месте ампутированных ног, добавляя мучений.

Когда сопалатники уснули, Витек, которому невмоготу уже было оставаться в постели, перебрался в коляску, всегда ждавшую его возле койки, и покинул палату.

И вот оно, его любимое окно напротив палаты. Дождь прекратился, развиднелось, и на темно-синей небесной чистине засиял в наступившем полнолунии серебряный, с золотистым отливом бубен. Луна заглядывала в окно палаты, и взгляд лунного ока был беспощадно суров и взыскующ.

Витьку́ от вида его стало не по себе. Даже через стекло ощутил он исходивший от небесного светила ледяной мертвящий холод.

И снова вспыхнули на месте ампутированных конечностей Витька́ фантомные боли, Их вспышка показалась Витьку́ неким предупреждающим знаком. Он зажмурился от накатившей болевой волны и вдруг услышал с небесных высот недовольный голос:

– Ты разве еще существуешь в подлунном мире? Задерживаешься, юноша. Пора тебе, Виктор, пора на выход! В мире живых тебе уже нет места…

– …Нет места… – молчаливым эхом откликнулся Витек и виновато втянул голову в плечи.

А следом чья-то невидимая рука ударила в лунный бубен, и с каждым мгновением звук его становился все тревожней и траурней. Казалось, страшной этой музыкой невидимый космический шаман зазывал Витька́ в выси вечного бытия.

И чем стремительнее становился ритм бубна, тем учащеннее билось сердце Витька́ и пульсировала кровь в висках. Лунный бубен на ночном небе за окном вдруг сдвинулся с места и заходил, заплясал, подчиняясь рваному ритму некого ритуального танца и нездешнему, пробирающему до озноба голосу, обрушивающему на Сенчукова каскады совершенно непонятных ему, а оттого еще более жутких заклинаний.

Бубен в припадке иступленного нервного экстаза уже метался по ночному небу, а камлание шамана, теряя всякую членораздельность, превращалось в одно жуткое завывание.

Сенчуков чувствовал, как сердце его, подкатив к горлу, рвалось наружу в поисках свежего воздуха. Стремительно усиливалась боль за грудиной. Острые спазмы в желудке вызывали тошноту. Витька охватил панический страх приближающегося конца. Кружилась голова, сознание мутнело. И в предобморочном этом состоянии снова мелькнула у него мысль, что надо бы срочно позвать врача. Мелькнула, но тут же и улетучилась под голос с небесных высот:

– Ты же сам искал, как лучше расстаться с бренным миром тихо, незаметно, никого не беспокоя. Вот твой шанс. Надо только положиться на волю Всевышнего и ждать, когда он призовет тебя. А это случится очень скоро!

И снова загрохотал небесный бубен. Только удары его становились реже и тяжелей, а боль, терзающая усеченное тело Витька́, невыносимей. Но вот бубен забился вдруг прерывисто, суматошно, словно попавший в капкан зверь. И тут же с треском лопнула и начала расползаться во все стороны туго натянутая на обод бубна кожа.

Угомонившись, замолк, наконец, и исчез за набежавшей черной тучей, как его и не было, лунный бубен. Перед глазами Витька́ на миг вспыхнул и исчез ослепительный свет, уступив место плотно окутавшему его вечному непроглядному мраку.