«Конечно, уходить надо, – соглашался Сенчуков сам с собой и персонажами из сновидений. – Только как?»

Калечность Витька и здесь становилась серьезным препятствием. Будь, например, у него хотя бы на одну конечность больше, он, возможно бы, сподобился забраться на чердак больничного корпуса и выброситься из слухового окна. Но в нынешнем его виде даже «золотая колесница» не поможет.

Залезть в петлю? Так здесь и веревку подходящую раздобыть, да еще незаметно, проблематично. А еще сложней в переполненном госпитале найти подходящее местечко, чтобы совершить задуманное. Куда ни пойди, везде наткнешься то на больного, то на медработника, к тому же вся территория просматривается камерами слежения – объект, как-никак, военного назначения.

Отравиться? Но где и как заполучить отраву? Хорошо бы еще и знать, чем травиться. Тут вообще, наверное, без сообщников не обойтись.

Как вариант, можно было бы на кухне или в мастерской взять что-нибудь колюще-режущее – нож, стамеску или нечто в этом роде и нанести себе раны, несовместимые с жизнью. Однако и здесь возникали свои сдерживающие «но».

Витек не был уверен, что сможет нанести себе смертельные раны. Куда больше шансов причинить дополнительные страдания себе и лишние хлопоты другим: медикам, которые бросятся его спасать, кухонным работникам и Федотычу с Егорычем, которых обвинят в халатности, способствовавшей самоубийству. Витьку́ же очень не хотелось, уходя в мир иной, этого. Ведь и медики, и кухонные работники, и Федотыч с Егорычем давно стали ему как родные. Да и не самурай он какой-нибудь, чтоб завершать свою едва начавшуюся жизнь таким жутким способом. Лучше всего, наверное, было бы лечь спать и больше не проснуться. Но и это его воле не подвластно. А может быть, и грешно.

А что думают по этому поводу сами священнослужители, заинтересовался Витек и пошел к отцу Михаилу.

– Батюшка, – спросил он, – вот если человек умер во сне: вечером уснул, а утром не проснулся, это грех или нет?

– Так нередко и бывает, сын мой, – ответствовал отец Михаил. – Человек уходит из бытия бессознательно и не нарушает безраздельного права Господа на жизнь и смерть. Бог дал – Бог взял. Если ты ослушался, пренебрег этим заветом, то, безусловно, совершил тяжкий грех. Не случайно самоубийц не хоронили вместе с добропорядочными мирянами. А умереть во сне естественной смертью – это, Сенчуков, не грех.

В одной из телепередач Сенчуков узнал о существовании эвтаназии. Правда, толком не понял, что это такое. Перехватив в коридоре Радкевича, попросил объяснить.

– Ну, это когда человека или другое живое существо с неизлечимой болезнью, испытывающего из-за этого невыносимые страдания, по просьбе больного лишают жизни, спасая от мучений… – начал, было, объяснять Дмитрий Ильич, но спохватившись, с подозрением спросил Витька́: – Ты где это услышал?

– По телеку. В Бельгии или Голландии так делают.

– Ах, там! Ну, там они на все горазды. А ты… Ты лучше выбрось из головы и забудь. Не о том надо думать, а как к нормальной жизни вернуться.

И не успел Витек спросить, как ему, ненормальному обрубку, к ней вернуться, начальника хирургического отделения и след простыл.

Об эвтаназии можно забыть, понял Витек. По крайней мере, никто в госпитале не решится взять на себя такую ответственность. Да и не испытывает он сейчас невыносимых страданий. Куда сильней и страшней муки душевные, которых ничем не заглушить, от которых не отрешиться, и нет для него от них никаких обезболивающих.

Тревожила Витька́ еще одна вещь – коляска, его любимая «золотая колесница». Обдумывая свой уход из жизни, Витек больше всего жалел, что нельзя забрать с собой генеральский подарок. И всерьез размышлял, кому оставить ее в наследство.

Нужного способа расставания с жизнью Сенчуков так и не нашел и на время оставил поиски. Тем более что осенила его блестящая, как ему казалось, мысль, касающаяся выхода из тупика, в котором он оказался, и видов на будущее, и Витек ждал подходящего момента, чтобы донести ее до начальства госпиталя.