Телефонные эти разговоры взбодрили Сенчукова, подействовали на него как целебный бальзам. Витек воспрянул, повеселел, улучшилось его самочувствие. На прогулках, раскатывая по аллейкам скверика, напевал песенки или читал вслух стихи. И ждал новых звонков, очень осторожно, боясь спугнуть, лелеял мысль о том, что, возможно, не все еще потеряно.

Неделя шла за неделей, а Любимцева молчала. Работа, изнемогая от ожидания, оправдывал молчание Светланы Сенчуков. Вот уже и лето в зените, а нового звонка нет как нет. Но делать нечего, остается только ждать. А ждать и догонять, как известно, хуже всего.

И вот, когда лето перешагнуло в август, неожиданно, как гром среди ясного неба, пришло в госпиталь страшное известие, что фронтовая медсестра сержант Любимцева при исполнении служебных обязанностей погибла смертью храбрых.

Подробности Витек узнал чуть позже у палатных медсестер, и были они настолько же скупыми, насколько и ужасными. Случилось это, когда Любимцева сопровождала двух прооперированных в полевом госпитале тяжелораненых бойцов, которых машина скорой помощи везла в тыл, подальше от линии боевого соприкосновения. Вражеский дрон-камикадзе выследил их и, спикировав, попал своим боеприпасом точно в цель, разнеся санитарную машину вместе с теми, кто там находился, вдребезги.

Насколько разрушителен и беспощаден был тот удар, говорил хотя бы факт, что останки Любимцевой «грузом двести» доставили в госпиталь в цинковом гробу. И достаточно быстро – в пределах десяти дней. Сопровождающий сказал, что погибшей медсестре повезло: при ней сохранились документы, удостоверяющие личность, и жетон. Поэтому с ее идентификацией не было проблем. Да и с доставкой из Ростова-на-Дону тоже.

Похоронить фронтовую медсестру сержанта Любимцеву – одинокую, незамужнюю, не имеющую близких родственников – взялся военный реабилитационный госпиталь, где она в последние годы работала. Панихиду провели в актовом зале при изрядном стечении народа. Были здесь как врачи, медсестры, другие представители среднего и младшего медицинского персонала, так и пациенты. Любимцева в госпитале пользовалась немалой популярностью. Как у всякой общительной натуры, были у нее со многими не только служебные, но и товарищеские отношения. А некоторые (и тоже немало) раненые Светлану просто обожали.

Витек думал, что хоронить ее будут с воинскими почестями. И ошибся. Ни почетного караула из солдат в парадной форме, ни военного оркестра, не говоря уж о троекратном салюте из стрелкового оружия. Ничего, кроме пафосных траурных речей от Лучинецкого с Радкевичем, открывавших панихиду.

И это очень обидело Витька. Правда, когда заговорили сослуживцы Светланы и раненые, обида от их теплых душевных слов начала таять и к концу панихиды исчезла.

Само погребение проводили на старом, фактически заброшенном кладбище неподалеку от госпиталя, где долгое время, начиная с Великой Отечественной войны, хоронили умерших от ран в больничных стенах солдат и офицеров.

Здесь народу почти не было – всего несколько человек, включая Киру, Витька и того же Радкевича.

Витек, несмотря на не успевшую просохнуть после недавнего дождя землю, ухитрился подобраться на своей «колеснице» почти к самой могильной яме.

– А взглянуть на нее нельзя… в последний раз? – спросил Сенчуков стоявшего рядом Радкевича.

– Как ты взглянешь, если гроб запаянный? Да и смотреть там не на что. Говорят, кое-как по клочкам собрали, чтобы в ящик положить. А лицо, говорят, и вообще сплошное месиво. Ничего от нашей красавицы прежнего не осталось. Потому и запаяли.

Радкевич заперхал, хрипло закашлял и отвернулся от Витька.

Собравшиеся у могилы речей не произносили. Кто-то бормотал печально: «Царствие тебе небесное, Светочка!» Кто-то просто молчал, роняя слезы. Четверо мужиков, включая Федотыча с Егорычем, пропустив длинные широкие брезентовые ремни через днище оцинкованного стального ящика, предназначенного для «груза двести» и взяв их на плечи, стояли по краям могилы и в ожидании команды смотрели на Радкевича. Тот вздохнул и махнул рукой. Мужики стали опускать оцинкованную домовину в двухметровой глубины прямоугольник могилы.

Витек смотрел, как уходит навсегда под землю его первая, единственная, а теперь уже, можно сказать, последняя горькая неспетая любовь, и плакал, не стесняясь.

Когда гроб достиг дна могилы и мужики вытянули ремни из-под днища гроба, Федотыч подошел к Витьку, сыпанул ему в обрубленную ладонь горсть земли и сказал:

– Брось в могилу. Так положено.

«Теперь даже и стен от дома по имени Светлана не осталось», – больно забилось в висках Сенчукова, когда комья земли застучали о запаянный стальной ящик.

Когда каждый бросил свою горсть земли, те же мужики, что опускали гроб, стали закапывать могильный окоп. Работали споро, и минут через десять над ним уже возвышался небольшой холмик, в который Федотыч с Егорычем вкопали самими излаженный православный крест с косой нижней перекладиной.

Народ потянулся с кладбища на выход. Витьку хотелось побыть рядом с могилкой еще, но Радкевич тоном, не терпящим возражений, велел возвращаться в госпиталь.