После отъезда Светланы на СВО в душе Витька́ стало так пусто, словно из квартиры по случаю переезда вынесли абсолютно все, оставив лишь голые безжизненные стены.

А жизнь в госпитале шла своим чередом. На смену отбывшим на СВО Реутову и Любимцевой пришли совсем молодые медицинские кадры: лечащий врач Василий Андреевич Коростылев и палатная медсестра Елена Борисовна Буслова, как значилось на их бейджиках. Они недавно окончили свои учебные заведения – он медицинскую академию, она медучилище – и в профессиональном плане еще откровенно «плавали». Что не осталось незамеченным сопалатниками, которые, развлекаясь, донимали молоденького доктора и еще более юную медсестру каверзными вопросами, касающимися лечения и реабилитации специфического контингента хирургического отделения.

По той же возрастной причине и недостаточного знания молодыми кадрами своего профессионального предмета сопалатники, включая самого молодого, но и самого опытного пациента Витька́ Сенчукова, упорно не хотели звать-величать их полным именем. Язык не поворачивался.

Впрочем, в палате днем Витька застать можно было нечасто. Он в свободное от процедур время то в библиотеке пропадал, то в мастерской, продолжая осваивать слесарное дело, а попутно и другие ремесла, а когда снег окончательно сошел и подсохло, пропадал на улице. Но время от времени находил укромный уголок, чтобы, уединившись, без помех позвонить.

Правда, сначала Сенчуков надеялся, что кто-нибудь первым позвонит ему: Говоров, Яресько с Чумичевым либо Светлана с Реутовым. Не звонил никто.

Ладно, Любимцевой с Реутовым в зоне боевых действий могут и не разрешать звонить, рассуждал Витек, а эти-то – Иваныч, Жора да Жека – телефонными номерами обменялись, обещали перезваниваться и молчат, словно и нет их. Устав от ожидания и одиночества, в котором оказался без друзей, Витек решил первым выйти на связь.

Начал с Говорова. Долго не мог дозвониться, наконец, услышал его голос. Связь с Пермью была не очень, поэтому Говоров сначала даже не узнал Витька, а потом удивился, не ожидая его услышать:

– Надо же, Витек! Какими судьбами?

– Так договаривались же связь поддерживать – вот звоню!

– А, ну да, ну да…

Было слышно Витьку, что Говорову не дают сосредоточиться на их разговоре, вклиниваются в него с какими-то вопросами, репликами.

– Иваныч, ну, как ты живешь? – спросил Витек.

– Ничего, нормально. В военкомате служу, сейчас на дежурстве. Проблемы всякие одна за другой выскакивают, приходится их с ходу решать – как тарелочки в тире отстреливать.

– А дома как дела?

– Да ничего, справляемся потихоньку…

Витек услышал в глубине своей трубки другой звонок: настойчивый, требовательный, видимо с аппарата внутренней связи. Голос Иваныча на несколько секунд исчез, потом вернулся, и Говоров виновато сказал:

– Извини, Витек, начальство срочно вызывает. Побегу. Потом перезвоню.

Не перезвонил.

С Чумичевым и Яресько нормального дружеского разговора тоже не получилось. Каждый был занят своими заботами: семейными, бытовыми, ну и медицинскими, конечно, связанными прежде всего с клятыми протезами, к которым никак не могли приноровиться, а еще с непростой адаптацией к реалиям мирной обыденности. Чем живет-дышит сейчас сам Витек, даже не поинтересовались.

Его поначалу это неприятно задело, но, поразмыслив, он сделал для себя вывод, что за пределами замкнутого пространства госпиталя жизнь, видимо, совсем другая, и ему в отличие от бывших сопалатников, стремящихся вписаться в нее, совпасть с нею, даже если и очень захочет, абсолютно нереально. Поэтому и для распавшейся больничной семьи он отрезанный ломоть. Да Витек и не пытался вырваться из этого больничного кокона, а скорее, наоборот, инстинктивно старался сохранить себя в нем, комфортном и защищенном.

Светлана позвонила сама. Ее звонок застал Витька́ во внутреннем скверике госпиталя, где он обычно прогуливался ближе к вечеру.

– Привет, Витек! – услышал он далекий, но такой близкий и родной голос Светланы и чуть не задохнулся от радости.

– Здравствуй, Светочка, здравствуй, дорогая. Я так рад тебя слышать!

– Я тоже, Витек, я по тебе скучаю. Никогда не думала, что буду так по тебе скучать!

– И я очень скучаю. Каждый день жду твоего звонка, с телефоном под подушкой сплю… Наверное, оттуда нельзя звонить – не разрешают?

– Не разрешают смартфонами пользоваться в целях нашей же безопасности. А так… Для связи с родственниками у нас тут даже мобильные переговорные пункты развернуты. А ты же мне как родственник близкий. Мне ведь в Россию и позвонить некому. Разве что Кире, но это уже совсем другое.

– Ты мне, Света, тоже родная.

– А не звонила я, Витек, потому что свободного времени не находилось. Столько работы! В госпитале думала, что мы с нашими врачами все делаем очень быстро. Но здесь, на СВО, руки медиков просто летают. Темп сумасшедший. В полевом госпитале, как и в любом другом, составляется график дежурств. Но если поток большой, а он чаще всего такой, на работу выходят все. И никто тебя не будет спрашивать, устал ты, или нет. Ты просто идешь и делаешь. У нас ведь пациенты – не «хроники». Им помощь нужна здесь и сейчас. И не только в самом госпитале. Бывает, что помощь раненым приходится оказывать прямо на «нулевке»[26], а потом еще и вытаскивать их оттуда, если нет поблизости эвакуационной команды. Но на то я и фронтовая медсестра.

– Наверное, опасно очень, Света?

– На войне, Витек, везде опасно. Медикам особенно. За нами постоянно охотятся: и снайперы, и беспилотники, и арта. Нас в первый же день, как только прибыли, обстреляли. И обстреливают постоянно. Для нациков все мы, медики, – живая желанная мишень. Не знаешь, откуда и в какой момент тебе прилетит. Но это, Витек, специфика нашей фронтовой работы.

– А при обстреле вы бежите в укрытие?

– Да. Только не бежим, а спешим вынести и вывести в укрытие раненых. О себе думаем в последнюю очередь. Если, конечно, очередь дойдет.

– А как там Реутов? – поинтересовался Сенчуков.

– Не знаю, Витек. На «передке» большой дефицит медицинских кадров, и нас с Сережей еще в Москве развели по разным частям. Моя часть в Донецкой республике, а его в Луганской. С тех пор я его не видела. И позвонить не имею возможности… Ой, Витек, извини, мое время истекает, закругляемся. Целую, Целую, Целую. Пока!..

Недели через три Светлана позвонила снова.

– Знаешь, Витек, – делясь впечатлениями о новой своей жизни, призналась она, – после нескольких лет работы в нашем госпитале мне казалось, что я насмотрелась всего – изуродованные тела, оторванные конечности, фантастические маски вместо нормальных человеческих лиц – и меня уже нечем удивить. Но здесь, рядом с передовой, все оказалось намного резче, убийственнее и страшней. Наверное, еще и потому, что тебе по службе необходимо постоянно быть внутри этой кровавой мясорубки, вытаскивать оттуда наших ребят и спасать их в условиях, когда не знаешь, будешь ли через минуту жива сама. Но это, как ни странно, придает силы и энергию. И помогает ощущать себя по-настоящему полноценным человеком. А это очень дорогого стоит!

– А что там для тебя страшнее всего?

– Страх у каждого свой! Лично мне не так страшно, когда тебя самого ранят или даже убьют в бою. А вот когда на твоих руках умирает молодой парень, которого не удалось спасти, – это очень страшно.

Затаив дыхание, Витек слушал Светлану и очень сожалел, что не он умирает на ее руках и что даже в этом ему не повезло…

Был от Светланы еще один звонок, с недолгим разговором. О войне в нем почти не упоминалось. А вот о любви прямо или косвенно сказано было.

– Витенька, мальчик мой дорогой! – слышал он из мобильника дрожащий либо от сильного волнения, либо от слез голос Светланы. – Пусть у нас не сложилось и вряд ли сложилось бы дальше, потому что я, помнишь, говорила тебе, совсем не героическая, а самая обычная баба, но ты во мне останешься навсегда! Я, конечно, взбалмошная, противоречивая, в самой недостатков полно, но человека, каков он есть на самом деле, разглядеть могу с микроскопической точностью. А чтобы тебя увидеть, и напрягаться особо не надо – весь как на ладони: чист, ясен и прозрачен, как только что вымытое санитаркой тетей Зиной окно. И это, Витек, правда! Но самое главное, благодаря тебе и через наши отношения с тобой я после своей неудачной замужней эпопеи снова поверила, что любовь существует. Большая, настоящая! И я прошу тебя, умоляю, как бы ни было тяжело и больно, не лишай меня своей любви, не обделяй ею. Она придает силы, поддерживает и согревает меня…

Сережка прорезался, звонил. Каким-то образом сумел со мной связаться. У него, как и у меня, работа без продыха под обстрелами, нескончаемые раненые. Но он не жалуется. Похоже, даже доволен. Передает тебе большой привет.

– Света, все хочу спросить, а позывной у тебя есть?

– Обижаешь, Витек, я теперь человек военный, конечно, есть!

– Какой, если не секрет?

– Незабудка я, Витек, Незабудка! – засмеялась Светлана.

– «Незабудок брызги синие…» – вспомнил Витек чью-то поэтическую строчку и сказал: – Красиво, романтично и очень идет твоим глазам!

– Спасибо, Витек, но я как-то про это не думала, когда позывной выбирала. Просто хотела, чтобы легче он запоминался и, если что, дольше бы меня помнили. И ты тоже, – призналась Светлана и тут же воскликнула: – Все, Витек, пока, время заканчивается! Береги себя!

– И ты, и вы с Реутовым! – успел прокричать Сенчуков, прежде чем послышались оповещающие окончание разговора гудки.