Страшные сны, одолевавшие Сенчукова после известия о гибели отца чуть ли не каждую ночь, заканчивались одинаково приглашением непонятного, но зловещего существа присоединиться к своим усопших родным. Настойчивое это приглашение вызывало тяжелые мысли, и все чаще Витек начинал задумываться о добровольном уходе из жизни как спасении от мук физических и душевных, от безнадеги и потери ориентиров.

И вспоминался Витьку́ странный старик с седоволосой головой и такой же седой окладистой бородой, похожий на Деда Мороза, который пришел в один из его снов. Сопалатники крепко спали. Старик устало присел на стул возле койки Витька́. Он порылся в большой, похожей на армейскую, только такой же белой, как его голова и борода, сумке, достал оттуда и протянул внушительный полиэтиленовый пакет.

– Что это?

– Это бионические протезы, о которых ты мечтал.

– Ух, ты, спасибо! – горячо поблагодарил Витек.

– Не знаю, однако, понадобится ли тебе это чудо протезирования?

– Конечно, понадобится!

– Не знаю, не знаю… – засомневался старик. – Они очень хороши и полезны лишь для тех, кто четко видит себя в будущей жизни. А это как раз не про тебя.

– Почему?

– Видишь ли, юноша, жизнь человека держится, в первую очередь, на таких коренных вещах, как путеводная цель, дело, без которого не может быть его самого, ну и, конечно, любовь. Без всего этого человек пуст, лишен нормального сцепления с миром, земное притяжение плохо держит его, и становится он перекати-полем, которому очень трудно за что-то уцепиться и удержаться. Никакие протезы такого не спасут, не помогут. А ты сейчас как раз из таких. Так что, пожалуй, переадресую я лучше этот подарок Казаркину. Ему нужнее…

И не успел Сенчуков опомниться, что-то возразить, как старик исчез, словно и не было его еще секунду назад. А с ним и пакет с протезами. Витек сел на койке, поглядел по сторонам. Все спят, кто, похрапывая, кто, постанывая во сне. Даже ночных бредней Валеры Сергиенко не слышно. «Приснилось, – вздохнул с сожалением Витек. – Даже взглянуть на чудо-протезы не успел…»

А сейчас, вспоминая тот сон, Сенчуков подумал, что старик прав: он, Витек, действительно пуст и не знает, на что опереться и куда плыть. Путеводная цель не проглядывается. Дела на всю жизнь обрести не успел. Семьи нет – как исконной, в которой он родился и вырос, так и сложившейся здесь, в госпитале, и распавшейся после завершения лечения Говорова, Яресько и Чумичева. Родной отец погиб, а человек, которого Витек полюбил, как отца, и который стал ему лучшим другом, умер на операционном столе. Оставалась еще любовь…

Любовь?.. А было ли это любовью? Он-то, Витек, конечно, влюблен был в Любимцеву до беспамятства. А Света? «Она меня за муки полюбила?» Как Дездемона Отелло? Ага, можно подумать! Уже само сравнение с шекспировским персонажем показалось Сенчукову одновременно и кощунственным, и забавным. Просто поиграла с ним, потешилась, а когда нашла подходящего для семейного счастья кандидата, его, несовершеннолетнего калеку, без сожаления бортанула. «Зайку бросила хозяйка…» А что он хотел? Сам дурак!

Тем не менее все-таки она, Светлана, оставалась последней опорой Сенчукова в его госпитальном существовании. Теперь вот и эта подпорка резко пошатнулась и начала уходить из-под ног Витька́, грозя обрушиться вместе с ним туда, откуда уже нет выхода. Но вдруг задержалась, оставляя Сенчукова в подвешенном состоянии, словно давая ему время и шанс выбраться из гибельной ситуации.

Сенчуков почувствовал это, когда Любимцева, встретив в больничном коридоре, придержала его «колесницу» и сказала:

– Давно, Витек, мы с тобой тет-а-тет не разговаривали. Может, встретимся, как бывало, в известном тебе месте, да сядем рядком и поговорим ладком? А то ведь уеду скоро. И кто знает, что там, на войне будет. Я сегодня дежурю. В общем, жду…

Витек кивнул, стараясь показаться невозмутимым, но его распирало от радости, что любимая женщина снова вспомнила о нем.

На свидание, едва выдержав, Сенчуков отправился за полночь. Не успел он поравняться с процедурным кабинетом, как дверь открылась, и голос Светланы пригласил Витька́ внутрь. Он не заставил себя ждать, а когда заехал, дверь за ним закрылась на ключ. Светлана расцеловала его и пересадила на диванчик.

– Ну, как живешь?

– А то ты не знаешь? Вергилий умер, отец погиб.

– Знаю, конечно, но я не об этом. Я спрашиваю, как ты живешь без меня?

Витек стушевался. Первым порывом было желание уронить голову ей на грудь и посетовать на то, как тяжело и горько ему без нее, как не хватает ее тепла и ласки, ну и, разумеется, как бесконечно он любит ее. Но волевым усилием не сделал этого, а лишь сдержанно сказал в ответ:

– Нормально. А ты? Хотя, что я спрашиваю, у тебя, наверное, все в шоколаде с Реутовым.

– Скорей, тоже нормально.

– А когда «за ленту» отправитесь?

– Говорят, через неделю. Витек, когда я уеду, ты меня будешь вспоминать?

– Буду, – вздохнул Сенчуков.

– У тебя хоть крошечка любви ко мне осталась?

– Тебе этот вопрос я должен задать.

– Конечно, осталась! – обняла Светлана Витька́ за шею и тут же воскликнула: – Господи, как я давно тебя не обнимала!

– А Реутов?

– Что Реутов? Я обоих вас люблю!

– Меня как братишку?

– Не только, Витек, не только.

Сенчуков недоверчиво посмотрел на Светлану.

– Не веришь? А хочешь, докажу? – Она притиснула его к себе, вызывая у Витька́ нервную дрожь. – Помнишь, как мы с тобой в душевой?..

«Помнишь… Да разве такое забудешь?» – подумал Витек, вот и сейчас, чувствуя всем своим существом, как проникает в него даже сквозь одежду ее тело, и ощущая на лице жаркое дыхание и поцелуи Светланы.

– Тогда давай повторим!.. Ты же, помнится, хотел повторить.

Любимцева еще сильнее прижала Витька́ к себе. Одной рукой она продолжала обнимать, а другой, поводив ладонью по его груди, стала расстегивать пуговицы на больничной пижаме.

Боже, как он мечтал все это время о «возвращении», и так, и эдак представляя его себе, и вот!.. В объятиях Светланы, под ласковой ее ладонью, легко расправляющейся с пуговицами пижамы, одурманенный невероятной близостью, Витек поплыл по волнам незримой реки блаженства.

Медсестра расстегнула последнюю нижнюю пуговицу, сняла с Витька куртку пижамы, обнажив его торс, погладила по голой груди… Действия свои Светлана сопровождала какими-то, судя по тону, ласковыми словами, смысла которых Витек уже не понимал. Он окончательно сомлел.

Но когда Любимцева добралась до пижамных штанов, ушитых под размер культей, шутливо оттянула и отпустила их резинку со словами «а теперь штанишки», Сенчуков пришел в себя и отвел ее руку.

– Ты чего, Витек?

– А Реутов?

– Да он ничего не узнает. Все останется между нами, правда ведь?

– Нет, Света, так будет нечестно. Ведь Реутов любит тебя и доверяет. А мы с тобой… Не хочу его обманывать. Он мне ничего плохого не делал, а я ему такую подлянку… Нет, Света, не могу и не хочу. Нечестно! Сергей Александрович не заслуживает.

Любимцева отстранилась от Витька́, встала с диванчика, нервно прошлась по кабинету и, остановившись против Сенчукова, сказала удивленно и обескураженно:

– Вот ты какой! Не ожидала. – Помолчала, глядя на него, как будто увидела впервые, снова заговорила: – Прости, Витек, хотела, как лучше. Через это, думала, ты меня лучше помнить будешь.

– Я тебя и так никогда не забуду, – отозвался Витек и устало попросил: – Помоги в коляску пересесть. Спать пойду.

Но заснуть взволнованному и опустошенному ему долго не удавалось. И ругал он себя, что не использовал предоставленный Светланой шанс, и чувствовал, что по-другому поступить просто не мог.

Через неделю Реутов с Любимцевой отбывали в район боевых действий. Сразу после завтрака они появились в палате № 308. Но не чтобы, как обычно, начать очередной рабочий день, а попрощаться. Из триста восьмой они отправились по другим своим (закрепленным за ними) палатам. Через некоторое время Светлана вернулась, но уже без Реутова, и вызвала Сенчукова. Интуитивно ожидавший этого момента, он уже сидел на изготовку в «колеснице» и немедленно последовал за ней.

Они уединились в пустом в этот час холле.

– Ну, вот, Витек, пришла пора расставаться. Сейчас в Москву, на сборный пункт, а потом – туда!

– Не боишься?

– Пока нет, – пожала плечами Светлана, – ничего страшного еще не увидела.

– А я боюсь… за тебя. И буду ждать тебя целой и невредимой.

– Спасибо, Витенька, дорогой! Я буду стараться, – пообещала Светлана. – А когда вернусь, мы с тобой… у нас будет… – горячо зашептала она ему на ухо, не уточняя, что именно будет, но, запнувшись, смешалась и отвела взгляд.

Витек печально улыбнулся краешком губ этой ее неловкой лжи в его утешение. Он давно понял и принял как безысходную данность, что для него уже ничего не будет, что прежняя привычная его жизнь с прилетом снаряда американской гаубицы М777 закончилась. И теперь он принадлежит иной, как бы потусторонней жизни, вроде бы похожей издали, но с заметной разницей вблизи, где вместо полноценной полнокровной любви лишь жалость или в лучшем случае сострадание, а само это животворящее чувство, как бы стыдясь, обходит его стороной. Да и как иначе! О какой крепкой связи между таким, как он, обрубком, уродом и нормальной женщиной может идти речь? В крайнем случае, если кто сострадательный вдруг и возьмет к себе, как изувеченную в ДТП собаку из приюта, то там его будут поить-кормить, терпеливо обихаживать и поддерживать едва тлеющие угольки его жизни в ожидании, когда он покинет бренный мир. И, чего уж там, совершенно права была Светлана, когда втолковывала ему, неразумному, о невозможности серьезных отношений между ними.

– Света, ты где? – послышался голос Реутова, а следом в холле показался и он сам. – Нас ждут. Машина уже на парах, водитель нервничает и начальники тоже.

– Сейчас, Сережа, сейчас!

Светлана обняла Витька, поцеловала в обе щеки и на несколько секунд задержала свои губы на его губах.

Не пахло от нее привычной смесью больницы и косметики, а пахло чем-то нездешним, но удивительно знакомым.

– Ну, Света! Ждут же!

– Ладно, Витек, прощай! – вскочила она с дивана.

– Лучше до свидания!

– Как получится, Витек, как получится…

Реутов молча пожал Сенчукову на прощание руку и потрепал по плечу. А Витек напутствовал:

– Берегите, ребята, себя и друг друга и возвращайтесь живыми и невредимыми!

Реутов с Любимцевой поспешили к лифту.

Сенчуков подумал проводить их до крыльца, но не стал. Не хотелось начальству глаза мозолить. Да и «сладкой парочке», как ему показалось, было уже явно не до него. Витек тоскливо смотрел им вслед и дико завидовал, что он не с ними.

А когда они скрылись в кабине лифта, Витек вдруг понял, чем непривычно, но знакомо пахло сегодня от Светланы. Да черноземом родного Степного, толстым слоем «черного масла», намазавшего окрестные земли. Начинаясь здесь, в российских степях, черноземная земля уходила за Дон и Донец в глубины Новороссии, а затем и Незалежной, которая тоже была когда-то частью великого и могучего евразийского Союза.

Но не почудилось ли это ему, засомневался Сенчуков и подумал, что если даже и так, то почудилось, наверное, не случайно: пройдет совсем немного времени, и Реутов с Любимцевой на этих черноземах начнут свою новую, смертельно опасную жизнь.