Место Яресько тоже пустовало недолго. Уже через день после очередного поступления Валентина Федоровна явила палате № 308 новенького – лет тридцати с небольшим, у которого не было левой руки почти до плеча. «Как у меня», – отметил Сенчуков.

Медсестра подвела его к бывшей «плацкарте» Яресько, усадила на стул.

– Вот, миленький, твое место, – показала она на койку, а в это… – она положила стопку свежего больничного белья и фирменную голубоватую с белыми полосками пижаму, – переоденешься. Или сам, или ребята помогут. Заодно и познакомишься. А я пока пойду еще одного устраивать.

Валентина Федоровна ушла. Новичок, никак не отреагировав на ее слова, неподвижно сидел на стуле, упершись отрешенным взглядом в противоположную стену.

– Привет, братан, добро пожаловать в наши хоромы! – сказал Чумичев. – Давай знакомиться. Я – старший по палате, Евгений, – протянул он руку. Новичок даже не шелохнулся. – Ау, пацан, выходи из ступора! – потряс его Чумичев за здоровое плечо.

Новичок очнулся, мутным взглядом непонимающе огляделся.

– Где я?

– В госпитале, – сказал Чумичев.

– Меня перевели в другую палату? Здесь все не так, как в моей.

– Тебя перевели в другой госпиталь. Я так понимаю, из эвакуационного.

– Нет, с нулевки меня эвакуировали сначала в полевой госпиталь, а уж потом в Ростов.

– Все правильно, мы все тут, – обвел Чумичев палату, – через ростовскую сортировку прошли.

– А сейчас куда я попал?

– В подмосковный военный реабилитационный госпиталь, братуха. Здесь тебя будут долечивать и протез ладить, – пояснил Евгений, а Казаркин, кивая на культю новичка, спросил:

– Мина?

Тот помотал головой и, испуганно оглядевшись, с трудом выдавил из себя:

– Нет… Это «три топора»! Снаряд недалеко разорвался. Пацанов наповал, а я вот…

И тут же без всякой паузы и перехода вдруг истошно заорал, трясясь всем телом так, что, наверное, упал бы со стула, не придержи его вовремя Чумичев.

Одновременно с его воплями в палату вбежали Реутов с Валентиной Федоровной и вместе с Евгением стали успокаивать бойца. Он сопротивлялся, вырывался. До тех пор, пока не уловил на себе внимательный взгляд Сенчукова, наблюдавшего за ним. Он сразу прекратил истерику, поднялся со стула и подошел к Витьку. Ощупав его культи, сказал:

– Тоже?!

– Тремя «топорами» сразу! – вздохнул Витек.

Новенький протянул руку:

– Валера!

Представился и Витек. И попытался ободрить новенького:

– Возьми себя в руки, братан, и держись.

И сам себе удивился. «Братан» был раза в два старше него, но Витек сейчас не ощущал разницы в возрасте. Напротив, чувствовал себя более опытным и умудренным, имеющим моральное право на такие слова.

Сенчукову в последнее время вообще стало казаться, что, чем дольше находится он в госпитале, тем быстрее стареет, проживая в каком-то опережающем обычное течение времени темпе.

Валентина Федоровна повела успокоившегося Валерия на ужин. А Витек спросил Реутова, отчего мужик этот такой нервный.

– Из-за прогрессирующего посттравматического стрессового расстройства. «Снарядный шок» по-другому, – стал объяснять Реутов, вспоминая разговор с Элеонорой Викентьевной. – Это психическое состояние, которое возникает после травмирующего события на войне или в других экстремальных ситуациях, приводящее к сильному страху, тревоге и чувству беспомощности. Расстройство это может повлечь навязчивые воспоминания о том, что случилось с ним, нарушение сна и ночные кошмары, а еще чувство отчуждения от окружающих. Целый, в общем, букет последствий. Этот самый шок и у тебя был.

– Я не помню, чтобы меня колбасило, как этого Валеру. Хотя… о тех первых днях почти ничего и не запомнилось.

– Вот-вот. И у этого парня… – Реутов заглянул в блокнотик, который всегда был при нем на обходах, – Сергиенко Валерия, стрессовое расстройство через некоторое время пройдет, и он перестанет столь обостренно воспринимать с ним случившееся, то есть…

– Травмирующее событие, – подсказал Сенчуков.

– Да именно!

– Или не забудет никогда, потому что такое невозможно забыть! – заключил вдруг Витек.

Реутов только молча вздохнул и отвел глаза.

Ночью Сергиенко не давал палате спать. Ему снилось, наверное, что-то страшное, быть может, тот самый снаряд американской гаубицы, взорвавшийся недалеко от него. Валерий вскакивал с койки, громко кричал, ругался, что-то у кого-то требовал. Даже привыкший за длительное пребывание в госпитале ко всему Чумичев не выдержал, встал с постели и, включив свет, подпираясь костылем (ночью он отдыхал от строптивого протеза), поспешил к «буяну», все тело которого дергалось, ходило ходуном, а тики и спазмы искажали лицо.

– Ты что, братишка? Сейчас дежурных врача с сестрой позову…

– Не надо, никого не надо! – снова перешел на крик Сергиенко.

От его воплей слетели остатки сна и с Витька́. Он принял на своей «плацкарте» вертикальное положение и позвал Сергиенко:

– Валера, подь сюда!

Тот мгновенно замолк, словно кто-то отключил невидимый рубильник, улыбнулся Витьку и послушно подошел к нему.

– Успокойся, Валера! – усадив Сергиенко на стул возле тумбочки, с теплотой в голосе сказал Витек и, как маленького, стал гладить его по голове и плечам. – Ты не там, ты здесь, в госпитале. А здесь все хорошо и спокойно.

Говорил что-то еще в том же духе. Сергиенко расслабленно слушал Витька́ с умиротворенной улыбкой, согнавшей с лица болезненную мимику. Наконец, глубоко вздохнул и, схватив уцелевшую руку Витька́ крепко прижал ее к своей щеке.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Сенчуков, когда Сергиенко окончательно пришел в себя. – А теперь баиньки!

Сергиенко вернулся к своей койке. Едва коснувшись щекой подушки, возмутитель спокойствия тут же уснул, как убитый.

– Ну, ты, Витек, даешь! – восхитился Чумичев. – Психотерапевты нервно курят в сторонке!

Сергиенко в дальнейшем не раз еще проявлял свой «посттравматический синдром»: то сидел, часами упершись взглядом в стенку, погруженный в свои мысли, то в истерике начинал рвать на себе одежду; и снова в кошмарных снах кричал по ночам или разговаривал сам с собой, когда накатывала на него бессонница.

От любой психологической помощи, как не уговаривал Реутов, отказывался категорически. И только Сенчукова слушался и успокаивался рядом с ним.