Весна в этом году пришла в Подмосковье ранняя. Уже в самом начале марта зазвенела под солнцем капель и стали, оседая, чернеть сугробы.

Лежа на своей «плацкарте», Витек слушал, как звонко щелкают по жестяному подоконнику капли. И казалось ему, что кто-то незримый за окном наигрывает на таком же невидимом ксилофоне бодренькую музыкальную пьеску.

И вспомнилось, как когда-то в разгар весны купили ему, еще дошкольнику, детский ксилофон, на котором, ударяя специальными палочками с шишечками на конце по металлическим планкам, можно было извлекать разные звуки. Мальчугану Вите это было интересно, весело. Звуки ксилофона сливались со звуками весенней капели и ассоциировались с тех пор у Витька́ с приходом весны, которая стучалась в окно и гнала зиму со двора.

Приход весны всегда вызывал у Сенчукова прилив сил и чувств, ожидание чего-то нового, может быть, даже чуда. И, конечно же, не у него одного. Не случайно весна такая лирическая и поэтическая пора! И вспомнилось ему блоковское:

Вспомнилось, но не зашло сегодня Витьку́ мажорное весеннее настроение любимого поэта. Не радовала, не возбуждала, не тешила светлой надеждой, как раньше, нынешняя весна. И ощущалась совсем иначе. Витьку казалось, что это не сосульки, а сердце его, измученное болью, роняет на подоконник кровавые капли. Под звук капели пришла Витьку мысль, что, когда весна, растопив все вокруг, закончится, а сердце его истает до последней капли, закончится и он сам.

Не весенним, заметил Витек, было и настроение Чумичева. Посмурнел, засобирался вдруг домой, в свой Братск.

– Я бы следом за Жоркой слинял, да протезы проклятые не пускают – все никак подогнать по ноге наши мастера не могут, – пожаловался он Витьку́.

– А чего такая спешка? – удивился тот. – Неделей раньше, неделей позже, что от этого изменится, когда ты здесь уже почти год?

– Так-то оно так, – согласился Чумичев. – Но есть нюанс. Сдается мне, что моя ненаглядная супружница хочет от меня свинтить. Если уже к кому другому не успела перебежать, пока я тут прохлаждаюсь.

– С чего ты взял?

– А телефонные разговоры с ней наводят на такую мысль. Что-то недоговаривает, темнит, а от прямых вопросов увиливает. Как у змеи, ног не найдешь.! Чую, что-то не так. Надо на месте разобраться.

– Может, Жека, это тебе показалось. Из-за плохой связи, например, помех. Все-таки отсюда до твоего Братска пять тысяч километров. Далековато.

– Нет, Витек, не кажется. У меня чуйка хорошо работает. Надо разобраться, да поскорее.

В середине марта, уговорив начальника хирургического отделения, Чумичев уже был готов к выписке. На прощание они с Витьком уединились в одном из холлов.

– Ты, Жека, там у себя аккуратней, а то…

– Не боись, Витек, все будет хоккей.

– А дальше?

– Дальше вернусь на комбинат, к прежней профессии. А там как получится. Мне проще. Тебе вот куда возвращаться, братишка?

– Некуда. Попробую при госпитале остаться.

– Попробуй, только вряд ли… Ладно, не будем о грустном. Давай лучше номерочками телефонными обменяемся и станем перезваниваться. И не забывать друг друга, помнить, какая у нас тут, в госпитале, сложилась славная семья. Теперь ты последний из нее остался. Держись, братишка, держись…

Часа в три пополудни Чумичев уезжал. Витек проводил его до парадного. Женя наклонился, они обнялись. Витек чувствовал, что вот-вот заплачет.

И он заплакал, когда Чумичев скрылся за входными дверями. Вестибюль был пуст, и Витек не сдерживал слез.