А между тем в палате № 308 стало намечаться еще одно событие. Явно неординарное. Жору Яресько стала посещать девушка. В палату она не заходила, но в вестибюле и холлах госпитальная общественность фиксировала ее неоднократно. А Чумичев, ставя об этом в известность Сенчукова, нарисовал и словесный портрет Жориной пассии.

– Может, это его жена?

– Нет, о жене я бы знал. Мы ж давно знакомы. Ни о какой жене он мне не рассказывал.

– И о девушке не рассказывал?

– В том-то и дело! Я бы точно знал.

– Почему-то скрывал?

– Явно! Но зачем от своих-то?..

– Так давай его и спросим. Чего гадать?

– А давай! – согласился Чумичев. – Только когда Казаркина рядом не будет. А то начнет опять морализировать.

Когда Казаркин отправился на очередную процедуру, Чумичев с Сенчуковым приступили к «допросу с пристрастием».

– Ходят слухи, что ты, Жора, девушку завел, – вкрадчиво начал Женя.

– Кто сказал! – встрепенулся Яресько.

– Откуда слух пошел, мы не знаем, но весь госпиталь об этом только и говорит, – подтвердил Витек.

– Даже по «ящику» прошла информация, – соврал Чумичев, – что герой СВО Георгий Яресько нашел себе в свободное от войны время вторую половину и готовится связать себя брачными узами.

– Это она готовится, а не я! – стал открещиваться Жора.

– А вот с этого места поподробнее!

– Да че там!.. – расстроенно махнул рукой Жора. – Она наша, местная. На том же, мебельном комбинате, где и я, работает. На СВО меня провожала, слезы проливала. В общем, как бы девушкой моей была. Но я, когда уходил на войну, не предполагал, что у нее все так серьезно. Я как-то проще и легче к этому относился. А она ждала, эсэмэски мне в госпиталь присылала с любовными признаниями. Но я после ранения не откликался.

– Что так? – удивился Женя.

– Боялся.

– Чего? – удивился теперь Сенчуков.

– Я думаю, Витек, тебе это понятнее многих других будет. Когда расставались, она меня видела целым, невредимым, на своих двоих. А каким встретит сейчас? Это все, сразу от ворот поворот! Так ведь?

– Я не знаю, Жора… – замялся Витек. – Но, наверное, ты прав.

– Вот! Поэтому до последнего не хотел говорить ни ей, ни родственникам о том, что со мной на самом деле. Финтил, как футболист: то на плохую связь ссылался, которая не дает нормально поговорить, то на занятость, то даже на некую «военную тайну», не позволяющую разглашать… Но Юля, невеста моя, почувствовав неладное, пригрозила, что все расскажет моей матери, если я, наконец, не признаюсь, что на самом деле происходит. Пришлось признаваться.

– Ну, и…

– Веришь, нет, думал, сразу от меня откажется. А она, когда я ей по телефону обрисовал ситуацию, бросив все, примчалась ко мне и заявила, что никогда ни при каких обстоятельствах меня не покинет и будет со мной до конца жизни. Даже жилье в Москве сняла, чтобы чаще меня в госпитале навещать.

– И ты, Жора, после этого растаял, как конфета…

– Тебе, Жека, хорошо говорить. Ты женат, а я никогда женат не был, а сейчас и вовсе калека. И вдруг девушка такое обещает…

– Обещать легче, чем выполнять.

– Поживем – увидим! – бодренько воскликнул Яресько. И добавил уже не так уверенно: – Во всяком случае попробуем!

Сенчуков с Чумичевым полагали, что бракосочетание, как и полагается, состоится в каком-нибудь подмосковном ЗАГСе или даже в одном из Дворцов бракосочетания самой Москвы, куда молодых привезут из госпиталя. И каково же было их удивление, когда вездесущая Любимцева сказала, что церемония в виде исключения пройдет прямо в больничных стенах.

И вот всего через какую-то неделю бурной подготовки свадебный марш Мендельсона возвестил о начале необычного для медицинского заведения события.

Все предшествующие дни Жора страшно нервничал и не мог свыкнуться с мыслью, что он жених. Зато невеста – веселенькая, живенькая, хорошенькая, округлая и мягонькая блондиночка – напротив, в приподнятом настроении, порхала, как только что освободившаяся от стеснявшего ее движения кокона. Накануне свадьбы она уже и в палате жениха чувствовала себя как дома, вызывая косые колючие взгляды Любимцевой.

Свадебная церемония проходила в послеобеденное время в том самом банкетном зале, где отмечали перед Новым годом день рождения Сенчукова. Народу собралось немного, только самые близкие жениха, включая Чумичева, который был еще и свидетелем со стороны Яресько, Сенчукова, Радкевича с Реутовым, Светлану, некоторых других работников госпиталя. Так что места хватало всем. Сюрпризом стало появление телевизионщиков. Не иначе как Лучинецкий расстарался, предположила Светлана.

Пока они возились с аппаратурой, явился начальник госпиталя, придерживающий под локоток нарядную средних лет даму – регистраторшу ЗАГСа. Генерал учтиво усадил ее за столик у перегородки. Дама разложила на полированной столешнице свой «инструментарий» для бракосочетания, и церемония началась.

– Добрый день, уважаемые новобрачные и гости! – поприветствовала регистраторша присутствующих бархатным голосом. – Сегодня вступают в брак Зенцова Юлия Сергеевна и Яресько Георгий Николаевич. – И, обращаясь уже непосредственно к ним: – Уважаемые невеста и жених! Сегодня самое прекрасное и незабываемое событие в вашей жизни. С этого дня вы пойдете по ней рука об руку, вместе переживая радости и горести. Создавая семью, вы добровольно приняли на себя великий долг друг перед другом и перед будущим ваших детей. Хочу сказать, что вы необычные молодожены, а очень мужественные и любящие люди, готовые ради любви преодолеть все преграды. Перед регистрацией прошу вас еще раз подтвердить, является ли ваше решение стать супругами, создать семью искренним, взаимным и свободным? Прошу ответить вас, невеста.

– Да! – радостно подтвердила Юля.

– Прошу ответить вас, жених.

– Да, конечно! – поспешно отозвался Жора.

– С вашего взаимного согласия, выраженного в присутствии свидетелей, ваш брак регистрируется. Скрепите своими подписями ваш союз. Прошу!

Юля, не доверяя никому, сама покатила коляску с Жорой к регистраторше, свидетели прошествовали за ней.

Она была в белом платье, ее белокурые, слегка вьющиеся локоны до плеч очень шли ее округлому миловидному лицу. Она вся светилась и казалась Витьку восхитительной. Жених в тон невесте тоже был в белом – белой рубашке с черной бабочкой на шее, но закрытый до пояса больничным (светло-синим в белую полоску) пледом, скрывающим культю ампутированной ноги. Сначала Жора хотел облачиться в военную форму, но Женя с Витьком и ставшей на их сторону Юлей отговорили.

Регистраторша показала указкой в документе актовой записи место, где новобрачные должны поставить свои подписи.

– А теперь в знак любви и верности прошу обменяться обручальными кольцами.

Юля быстро и точно насадила кольцо на палец Жоры, а он трясущимися руками не мог сразу попасть в цель.

Когда Яресько, наконец, справился с непослушным кольцом, регистраторша снова взяла инициативу в свои руки, завершая официальную часть церемонии:

– В полном соответствии с Семейным кодексом Российской Федерации и согласно составленному акту записи о заключении брака, скрепленному вашими подписями, ваш брак регистрируется. Объявляю вас мужем и женой! Поздравьте друг друга. Вручаю вам ваш первый семейный документ – свидетельство о заключении брака. – Регистраторша торжественно передала свидетельство Жоре и сказала: – Сегодня, в этот торжественный день, вас пришли поздравить близкие и дорогие люди, боевые друзья и товарищи и те, кто спасал вас от ран и возвращал вам здоровье. Предоставим им слово!

А дальше пошли поздравления. Первое, естественно, от Лучинецкого:

– Для госпиталя, – говорил генерал, – событие это не менее важное, чем для молодой семьи, хотя бы потому что бракосочетание происходит на его территории впервые за более чем полувековую историю существования.

И желал молодоженам не менее полувека семейного счастья.

Потом старшая медсестра вынесла каравай с солью. Каждый из молодых отломил и отправил в рот по кусочку хлеба. А далее под крики «Горько!» молодожены целовались, и чувствовалось, что на поле боя боец был гораздо уверенней в себе.

Как черт из табакерки, возник вдруг фотограф. Но когда он захотел сфотографировать невесту отдельно, а жениха отдельно, Юля решительно воспротивилась:

– Снимайте нас только вместе!

Родители молодых с обеих сторон наблюдали за бракосочетанием по видеосвязи. Жили от Москвы и те, и другие неблизко, жили небогато, а поскольку все случилось как-то очень быстро и неожиданно для них, то и приехать с такой же оперативностью просто не смогли. Тем более что молодожены в скором времени собирались и сами навестить свои родные края.

Витек с упоением взирал на развернувшееся брачное действо. Ему все нравилось, все трогало и волновало. И сам ритуал, сопровождаемый прекрасной музыкой, и регистраторша, которая умело и красиво вела церемонию, и пожелание молодоженам начальника госпиталя. Витек искренне радовался за товарища. Но в то же время ему было очень грустно. Подспудно он чувствовал, что у него ничего подобного не будет никогда, что такой праздник жизни ему недоступен. Но при взгляде на Жору с Юлей, которая не побоялась связать свою жизнь с калекой, где-то глубоко внутри Витька́ теплилась робкая надежда: а вдруг повезет и ему!

Увлеченный процедурой бракосочетания, Сенчуков не заметил подошедшую Любимцеву. Лишь когда она коснулась рукой его плеча, что-то смахивая, Витек ощутил ее присутствие. Он поднял голову и, будучи все еще во власти происходящего, спросил:

– Света, а ты хотела бы оказаться на месте невесты?

– Нет, Витек, не хотела бы.

Он собрался, было, спросить, почему, но не решился, предвидя ответ. А Светлана сама тут же и объяснила, почему.

– На ее месте, Витек, придется всю жизнь за инвалидной коляской ходить и за ним, как за ребенком, смотреть. Это она сейчас, дурочка влюбленная, в облаках любовных витает, но скоро поймет, какая каторга ее ждет.

Витек насупился, развернул коляску.

– Витек, ты куда? Еще не закончилось, – сказала Светлана.

– Устал я, – глухо отозвался он и опустил руку на подлокотник с пультом.

Медсестра задумчиво смотрела вслед Витьку…

Жора, пока окончательно улаживал дела с протезом, еще дней десять продолжал оставаться в палате. Ежедневно появлялась здесь и Юля, снимавшая квартиру на ближней к госпиталю окраине Москвы. Девушкой она оказалась очень активной, энергичной, голосистой и без меры заботливой. При этом все явнее обнаруживались в ней властность, переходящая порой в деспотичность. Через несколько дней Юля заполняла собой уже все пространство палаты, одним своим присутствием подавляя ее обитателей. Более того, и их, и даже доктора с медсестрой молодая жена Яресько пыталась «строить» и доставала «советами» по улучшению (в ее, далеком от медицины бухгалтерском понимании) условий лечения и содержания больных в госпитале. Но если Реутов, слушая ее, только усмехался в ответ, поблескивая стелами очков, то Любимцева долго терпеть такое беспардонное плюс к тому совершенно дилетантское вмешательство в ее профессиональную вотчину была не намерена. Когда Юля в очередной раз начала высказываться по поводу «правильной» реабилитации раненых и ухода за ними, Светлана ледяным тоном и с холодным стальным блеском в глазах осекла ее:

– Милочка, вы, кажется, ошиблись дверью и перепутали больничную палату со своей кухней. И вообще… – возвысила она голос. – Почему здесь посторонние? Кроме больных, врачей и палатной медсестры никто тут больше находиться не имеет права! А палатная медсестра, между прочим, я, и я отвечаю за порядок в закрепленных за мной палатах. Вы же, милочка, порядок этот грубо нарушаете. Так что позвольте вам выйти вон!

Во время этой своей тирады Светлана настойчиво, то плечом подталкивая, то грудью напирая, теснила Юлю к выходу, пока окончательно не выставила ее из палаты.

Больше Юля в триста восьмой не появлялась. А потом тихо, незаметно, наспех попрощавшись с Чумичевым и Сенчуковым, исчез из госпиталя и Яресько. А Женя глубокомысленно изрек:

– Двум медведицам в одной берлоге не ужиться. И слава богу! А Светка молодец – знай наших! Жорку только жалко. Судьба подкаблучника ему обеспечена…