«Плацкарта» Говорова была непривычно пуста, и оставшимся сопалатникам его явно не хватало.

– Опустела без тебя земля, – вспомнив строчку широко известной песни, сказал, выражая общее настроение, Чумичев. – Целый год мы тут с Иванычем бок о бок, а теперь вместо него пустота.

– Надолго ли? – пожал плечами Яресько. – Свято место пусто не бывает. Денька через три после ближайшего поступления обязательно кого-нибудь подселят.

– Хорошо бы такого же, как Иваныч, – подал голос Сенчуков.

– Конечно, хорошо бы! – согласились остальные.

Жора как в воду глядел. Через три дня госпиталь пополнился очередной партией ампутированных. Их доставили из Ростова-на-Дону после завтрака, и теперь они томились в вестибюле первого этажа, ожидая, когда их осмотрят, оформят и распределят по отделениям и палатам. Обычные процедуры для вновь прибывших, с которых Витек и сам когда-то начинал свою жизнь в госпитале. Сенчуков хотел спуститься вниз, но передумал. Да и Валентина Федоровна, только что вернувшаяся оттуда, отсоветовала, сказав, что там не протолкнуться.

Медсестра появилась не одна, а с пациентом из новеньких, въехавшим за ней в палату на инвалидной коляске с ручным приводом. Темно-русый, коротко стриженный, круглолицый симпатичный мужик без обеих ног примерно Чумичева с Яресько возраста поздоровался и по ее указанию направился к койке Говорова.

– Вот, ребята, новый вам компаньон, знакомьтесь, вводите в курс нашей здесь жизни, – сказала Валентина Федоровна и удалилась.

В палате повисла неопределенная тишина. Новенький в перекрестье изучающих взглядов старожилов возился со своими вещами.

Наконец, Яресько как старший по палате, ставший им после отъезда Говорова, прервал молчание:

– Ну, мил человек, расскажи обществу, как тебя звать-величать, кто ты есть, откуда, и, – кивая на культи вновь прибывшего, – как тебя угораздило?.. – в стиле разговора и интонации явно подражая Иванычу, вопросил Жора. – А то у нас, милейший, перед тем как занять «плацкарту», принято исповедаться.

– Нет проблем! – согласился новосел и, перекочевав на койку, принялся «исповедоваться». – Звать меня Вадим Казаркин. Я из Костромской области. В городе Шарья на реке Ветлуге родился, вырос, окончил школу, ну, и прожил бо́льшую часть жизни, за исключением армии и учебы в Костромском энергетическом техникуме, где получил специальность «теплоснабжение и теплотехническое оборудование», по которой и работал на Шарьинской ТЭЦ до самой мобилизации. В Шарье у меня остались жена с тремя детьми, родители и еще некоторые родственники.

Мобилизация стала для меня полной неожиданностью. И все бы ничего – надо, значит, надо, если бы почти одновременно не настигла меня еще одна новость, к которой не знал, как относиться: радоваться, или пугаться. А узнал я за день до получения повестки, что жена моя беременна третьим ребенком. В принципе я был не против пополнения. Но, став мобилизованным, испугался: вдруг что со мной случится, как тогда моя ненаглядная будет с тремя детьми? Родители успокоили, что они в стороне не останутся, будут помогать. В этом я не сомневался, они и раньше помогали. В общем, отправился я на СВО в надежде, что все образуется и ничего страшного не случится.

Позывной я себе взял Ветлуга, по названию родной реки, на которой наша Шарья стоит. Воевал старшим стрелком – заместителем командира отделения. Через два месяца меня ранило под Соледаром. Самым банальным образом, наступил на мину. Дикая боль вырубила сознание. Ранило так, что подробности случившегося с трудом смог вспомнить лишь через месяц лечения в госпитале. Вспомнил, как шли с бойцами по полю. Согласно карте мин на нем не должно было быть. И вдруг взрыв. Сначала меня подбросило, потом швырнуло на землю. Потрогал ноги. Ниже колен – пустота. Боли не чувствовал.

Карта обманула. На поле том мины все же оказались. На одну из них я и наступил. Очень такая коварная штука – эта осколочно-заградительная мина кругового поражения ОЗМ-72. Вылетает из-под ноги на высоту более полуметра и в радиусе до тридцати метров разлетается на множество осколков. Посеченные ими, погибли на месте два бойца, шедшие за мной. Мне же ноги снесло до колен. Но выжил. Спасибо огромное ребятам моей группы – грамотно первую помощь оказали. И эвакуационная команда быстро подоспела, увезли в полевой госпиталь.

Ноги ампутировали, осколки из внутренних органов удалили. Ну и по мелочи: обожженная голова, гематома в мозгу. Правда, когда в полевом госпитале через неделю вышел из комы, медики были в шоке – не знали, что со мной делать. Думали, что если и выживу, то говорить не буду и останусь «овощем». До сих пор сам удивляюсь, как выжил и пережил все это. Но когда смотрел туда, где раньше были мои ноги, жутко становилось: каждый раз глядел и думал, что это мне кажется.

И такое отчаяние меня охватывало! «Раз до смертушки осталось две пердушки, зачем тогда трепыхаться? – думал. – Проще и легче отдаться на волю волн, закрыть глаза и ждать, когда унесут они в небытие». Но тут же во мне как бы волна протеста поднималась и кто-то внутри меня говорил: «Ты же человек, а человек так устроен, что всегда стремится к преодолению: катаклизмов разных, обстоятельств, самого себя… Преодоление – вот сокрытый двигатель человеческого существования!» И это поистине так! Верно ведь?

За подтверждением Казаркин обратился почему-то непосредственно к Сенчукову. Может быть, потому что Витек внимательнее и серьезнее остальных слушал его. Чумичев, закинув руки за голову, рассеянно смотрел в потолок, по лицу Яресько блуждала едкая улыбка сатира.

– Может быть, и так, – неопределенно откликнулся Сенчуков. – Но это если в преодолении есть смысл.

– Смысл? – удивился Казаркин. – Какой смысл?

– Во всем, что делает человек, должен быть свой смысл. Иначе зачем он это делает? А если смысл пропадает? Если преодоление, о котором ты говоришь, теряет смысл?

– Почему теряет? – не понял Вадим.

– Потому что в каких-то обстоятельствах бессмысленной для человека может стать сама его жизнь. Например, после тяжелого ранения, ампутации. Тогда и преодоление может потерять всякий смысл.

– Значит, надо постараться вернуть ей этот смысл или наполнить новым! – бодро воскликнул Казаркин. А Жора Яресько все с той же язвительной улыбкой, но уже с неподдельным интересом прислушивавшийся к диалогу о смысле преодоления, уточнил:

– Если только это возможно…

Когда палата была в сборе, Казаркин щекотливых назидательных тем избегал, но, оставаясь с Сенчуковым наедине, давал себе волю, почему-то считая себя обязанным проводить с ним воспитательную и духоподъемную работу, продолжая настаивать на преодолении самого себя.

– Жизнь, Витек, после ампутации не заканчивается, – убеждал Казаркин. – Надо себя преодолевать, не опускать руки, не поддаваться унынию. А в госпиталях наших много таких… нытиков. Лежат в подавленном состоянии. Многие издалека – из Сибири, Дальнего Востока. Домой вернутся нескоро, да и дома не все гладко: кого-то жена бросила, от кого-то родственники отвернулись. И родители не навещают, потому что далеко и дорого, денег на билет нет. А лежат тяжелые и ампутированные подолгу – минимум полгода, а кто и больше года. От всего этого некоторые так угнетены, что у них даже недостает сил выздоравливать и жить дальше. Вот и надо преодолевать это состояние, осваиваться в новой жизни, которая может быть не менее полноценной, чем прежняя. Я тебе, Витек, больше скажу, для меня жизнь после ранения стала даже интересней. Она заиграла новыми красками!

А вообще, Витек, жизнь – награда. Если она тебе подарена, значит, надо постараться как можно больше в ней успеть. Особенно когда вокруг тяжело и неспокойно и не знаешь, что тебя ждет завтра. Страдать некогда. А в нашем положении после ампутации надо и вовсе учиться жить заново.

– Да, наверное, – неуверенно соглашался Витек, хотя про себя думал: хороша награда, если она человека в калеку превращает. – Я в школе книжку читал, «Как закалялась сталь» называлась. Там герой повести также после ранения к постели прикован. Он тоже говорил, как жить надо. Нас даже эти слова наизусть заставляли учить. – Витек наморщил лоб, вспоминая. – Ага, вот: «Жизнь дается один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое мелочное прошлое, чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-то трагическая случайность могут прервать ее».

– Верные слова! И они про нас, Витек, про нас! Я помню ту книжку. Тоже еще по школе. Она же давно написана. Почти сто лет назад. А и сегодня жива. Я еще одну мысль оттуда запомнил: «Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой. Сделай ее полезной».

В одном из разговоров с Казаркиным Сенчуков спросил:

– Вадим, а ты не жалеешь, что попал на войну и, скажем так, не очень удачно ее заканчиваешь?

– Нет, Витек. Даже если отмотать время назад и заранее знать, что со мной произойдет, все равно пошел бы. На войне человек по-новому начинает относиться к жизни. Там в каждой мелочи люди ищут счастье. А тут, на гражданке, даже в счастливом моменте стараются к чему-нибудь придраться, чтобы, наоборот, показать себя несчастным. «За лентой» даже обыкновенная конфетка радует так, будто это самое вкусное, что ты ел в жизни. Хотя, по совести, с едой у нас проблем не было. Но когда шоколадку делишь на десятерых – все отделение – и съедаешь по дольке, это необъяснимое счастье. В бане помыться – тоже счастье. А еще большее счастье, когда на какое-то время устанавливается на фронте тишина: ничего не летает, не свистит, не грохочет и не взрывается. И это я тебе не для красного словца говорю, а потому что я был на той войне, видел все своими глазами, ощущал всеми фибрами души. Я вообще очень счастливый человек еще и потому, что у меня есть прекрасные родители, любимая жена, дети…

«В отличие от меня, у кого нет любимой семьи, и я не был на той войне. Не воевавший, но войной меченный. И всего ею лишенный: и конечностей, и жизни нормальной, а уж счастья – и подавно!» – с горечью подумал Витек, и фантомная боль, давно не посещавшая его, вдруг полоснула пустоту ниже культей, где были когда-то его ноги.

– Домой хочется – сил нет! – признался однажды Казаркин, когда они с Витьком остались в палате одни. – Мне бы быстрее проблему с протезами решить и – домой. Домой! Жена с детьми, отец с матерью заждались. А младшего сыночка я и вообще не видал еще!

– И долго тебе еще эти протезы ждать?

– Думаю, что да.

– А в чем проблема-то?

– Да в самих протезах прежде всего.

Сенчуков непонимающе посмотрел на Казаркина.

– Там, Витек, дело вот в чем. Тех, у кого нет одной ноги, сразу ставят на высокий протез. А «па́рников» сначала учат ходить на «коротышках» – это когда короткая трубка и стопа, и постепенно поднимают выше. Потом выдают прямые протезы с замком в колене, а там, если повезет, и бионические.

– Какие-какие?

– Бионические. Они в отличие от обычных лучше амортизируют, поддерживают. На этих протезах много «умных» режимов, которые ходить помогают. В общем, более современные они и удобные.

– И чувствуешь себя в них, как на живых ногах?

– Как на живых – вряд ли! Навернуться в момент можно и на них. Чуть сильнее наклонился или колено немного не так согнул – упал! Ситуацию все время надо под контролем держать. Но ничего, научусь и на них ходить, как на собственных ногах. Я, Витек, мечтаю даже в горы на этих протезах подняться.

– А тебе их дадут?

– Надеюсь. Обещали.

– А я, Вадим, знаешь, о чем мечтаю? Чтоб ученые придумали мазь, гель или еще что-нибудь типа того, благодаря которым (ну, если мазать ими культи) будут вырастать из культей новые руки или ноги. Как у ящерицы. Ей хвост оторвешь, а у нее новый отрастает.

– Здорово, конечно! – согласился Вадим. – Только когда это произойдет и додумаются до такой волшебной мази вообще? Так что, как говорится, лучше уж синицу в руках, чем журавля в небе. Будем пока на хороший протез надеяться. По крайней мере, не на такой, какой чаще всего выдавали инвалидам Великой Отечественной. У меня дед был ветераном той войны. Боевые ордена имел. И тоже подорвался на мине. Это у нас, получается, чуть ли не семейная традиция, – засмеялся Вадим. – Так вот ему ампутировали ногу на уровне бедра. Взамен выдали деревянный протез, который не гнулся в колене, с огромной гильзой, с поясом на ремнях. И весил он килограммов пятнадцать. Прикинь, а! После ампутации я сразу деда вспомнил с его деревяшкой. Боялся, что и у меня такой будет. Но сейчас их можно только в музее да в старых фильмах увидеть.

Разговоры с Казаркиным хоть и вызывали у Сенчукова иногда внутренний протест, несогласие, но в целом действовали успокаивающе, производя, по словам Реутова, психотерапевтический эффект. А услышанная от Вадима новость о бионических протезах Витька и вовсе возбудила.

Слушая Казаркина, Витьку́ тоже стало казаться, что, стоит захотеть, проявить упорство и волю, что-то преодолеть на пути, и у него могут появиться сдвиги в лучшую сторону. Нет ног и руки, так делают же протезы! И, оказывается, очень даже современные.

Он и Любимцевой мечтательно так и с прозрачным намеком сказал:

– Вот сделают мне хорошие протезы…

– Да хоть бы вообще какие-то сделали! – тут же охладила его пыл Светлана. – Протезисты к тебе даже с примерками еще не приходили!

– Правда! – удивился Сенчуков. – А почему?

– Потому что потому, что кончается на «у», – невесело усмехалась Светлана. – Наивный ты все-таки пацан, Витек. Давно пора догадаться, что все упирается в «наш – не наш». Госпиталь военный, а ты лицо гражданское, значит, «не наш», поэтому первоочередное и главное внимание и в лечении, и в протезировании участникам и ветеранам боевых действий.

– А как же я?

– А тебе, мальчик мой, по остаточному принципу, крошки с военного стола. Протезы тем более. Штука очень затратная. Потому и не спешат с твоими протезами. И дорого, и сложно. Не веришь? Спроси хоть у Сережи Реутова, хоть у Радкевича, да хоть у самого начальника госпиталя. Скажи спасибо командующему, что такой замечательной коляской одарил! А то бы до сих пор катали тебя в том старом катафалке…

Витек, поймав начальника отделения хирургии в коридоре, действительно спросил, когда начнут заниматься его протезами, и будут ли они у него, как у Казаркина, бионическими.

Радкевич, не ожидавший таких вопросов от Сенчукова, с минуту откашливался, собираясь с мыслями, потом все-таки начал объяснять ему:

– Протезы для тебя, Витек, в принципе, очень сложные. Парная ампутация выше колен. Значит, потребуются искусственные коленные суставы. То же с левой рукой, ампутированной по самое плечо. Нужен будет искусственный локтевой сустав. Все это и технически, и технологически изготовить непросто и дорого. На три твоих протеза, Витек, а тем более бионических, потребуется до восьми миллионов рублей. Цена хорошей машины. Так вот, если мобилизованному Казаркину (а он по статусу военнослужащий) его протезы финансирует Министерство обороны, то кто будет платить за твои? Ты – лицо гражданское. Разве что, как и с коляской, командующий поможет? Хотя с такой коляской по большому счету, тебе и протезы не очень-то нужны. Но вопрос решается… – поспешил успокоить начальник хирургического отделения, не уточнив, правда, как именно решается, и с еще большей поспешностью пошел прочь.

Общаясь с Казаркиным, Витек не забывал о Вергилии. Они по-прежнему виделись практически каждый день, разговаривали на разные темы, в том числе и литературно-поэтические, но их разговоры, направляемые Волченковым, становились все более практичными, деловыми и целенаправленными. Да и встречи их одними только разговорами не ограничивались.

«Чего воду в ступе толочь?» – говорил Юрий Никитич и нагружал Витька «практическими заданиями»: то текст просил изладить, в котором требовалось описать какой-нибудь товар, продукцию предприятия или нечто в том же роде, а то и стих рекламный сочинить. Все это Сенчукову неплохо удавалось, и Волченков стал оплачивать его работу.

Витек радовался. Но не деньгам. Они, в принципе, здесь, в госпитале, были ему не нужны. Другое дело, что этот небольшой, но свой заработок поднимал Витька в собственных глазах и в какой-то степени приглушал, лишал остроты ощущение никчемности, с которым он жил после ранения.

Однако аналитические, рекламные и им подобные тексты не были главной заботой Волченкова, а с ним теперь и Сенчукова. Друзья-компаньоны заняты были прежде всего воплощением идеи блога о СВО. Вергилий разработал подробный, на месяцы вперед, план, в котором намечал рассказывать честно, непредвзято не только о боевых действиях, героях СВО, но и о проблемах операции, в ходе которой наряду с отвагой, самопожертвованием немало халатности, разгильдяйства и даже предательства. Сенчукову в этом блоге отводилась роль помощника и соведущего. Витьку́ это доверие льстило, и он старался.

Задействован Сенчуков был еще в одном проекте, связанном с Вергилием. Библиотекарша Анна Романовна задумала устроить творческий вечер Волченкова. Тот согласился, но с условием, что и Сенчуков примет в нем участие.

– Но я же не пишу стихов! – испугался Витек.

– Прочитаешь что-нибудь из стихов Юрия Никитича, – сказала Анна Романовна. – Можешь Блока добавить, параллели провести. Детали мы еще обсудим.

– Давай, давай, – подзадорил Волченков, – ты же классно читаешь! Я бы лично очень хотел услышать свои стихи в твоем исполнении.

После такого заявления Витек устоять уже не смог…