Одно из этих событий происходило на глазах Сенчукова в палате № 308.

Едва закончились новогодние каникулы, Говоров радостно сообщил сопалатникам:

– Был у протезиста. Он сказал, что протез мой успешно приживается. Да я и сам чувствую, что скоро костыли заброшу.

– Не зарекайся, Иваныч! – попытался урезонить его Яресько.

– Сомневаешься? – возмутился Говоров.

Жора неопределенно пожал плечами.

– А ты не сомневайся! У протезиста на примерке и Радкевич присутствовал. Так вот он с ним согласился и пообещал меня недельки через три-четыре выписать. Чуешь, Фома неверующий? Не абы кто пообещал, а начальник хирургического отделения!

– Ладно, ладно! – отступился Яресько. – Дай-то бог, чтобы так же успешно все у тебя в госпитале и закончилось. Правда, пацаны? – обратился Жора за поддержкой к Чумичеву с Сенчуковым. Оба с готовностью согласно закивали.

А Говоров после этого разговора с головой ушел в подготовку к выписке из госпиталя, развив в преддверии этого бурную деятельность, которая в первую очередь выражалась в телефонных разговорах с женой и прочими домочадцами. Говорил подолгу, обстоятельно: то строго, даже сурово, то ласково и нежно. Когда супруга жаловалась ему на сына, которого трудно оторвать от смартфона, чтобы посадить за учебники, Иваныч под усмешливые переглядывания сопалатников просил жену передать трубку отпрыску и начинал строго выговаривать ему, что делу время, а потехе – час, что эти чертовы гаджеты до ума не доведут, а вот тупым сделать могут запросто, что надо в конце концов «учиться, учиться и еще раз учиться»… А завершал он свой парад сентенций чуть ли не жалобной просьбой: «Сынок, не серди маму, у нее сердце больное!»

Значительное время подготовки Говорова к выписке занимали его встречи с военными кадровиками. К тем, кого госпиталь готовил к выписке, «купцы» приходили с предложениями о трудоустройстве в учреждениях Минобороны, главным образом в военкоматах и других тыловых структурах.

– А к прежней своей профессии не хочешь вернуться? – спрашивал Иваныча Яресько.

– Да кто ж меня, Жора, возьмет без руки и ноги? Хотя, конечно, в последнее время я об этом много размышлял. И так прикидывал, и эдак. И возраст для дальнобойщика уже не тот. Но, главное, инвалидность. Все-таки у меня теперь протез, а не живая нога. Машина ощущаться будет по-другому. И не знаю, как она себя поведет. Тем более у меня протез на правой ноге, а ей я и на газ жму, и на тормоз. Левая только со сцеплением работает. А фура – машина тяжелая, в вождении непростая. Еще и протез… Пока он к ноге притрется, своим станет!.. Говорят, тоже чуть ли не год понадобится. Да и руль одной рукой крутить проблематично. Так что, братишки, даже если бы вдруг и взяли, все равно опасался бы и сомневался. А в военкомате спокойнее и комфортнее, хотя по деньгам, конечно, поменьше. Но нам сейчас не о деньгах приходится больше думать. Так что, скорее всего, соглашусь.

Слушая радостно возбужденного Говорова, Витек завидовал Иванычу, прекрасно понимая, что вот ему, обрубку, никто и ничего предлагать не станет, занять его каким-то полезным и для инвалида доступным делом не поспешит.

Готовясь к выписке, Говоров жадно впитывал новости, касающиеся льгот ветеранам СВО. Вот и в этот раз, распахнув настежь дверь палаты, Иваныч прямо с порога чуть ли не прокричал:

– Слышали новость? Тяжелораненые участники боевых действий могут теперь бесплатно получить личный автомобиль.

– Ну уж! – не поверил Чумичев.

– Трехколесную инвалидную тачку советских времен? – ехидно уточнил Яресько.

– Да нет, пацаны, нормальные машины обещают. Наверное, импортные. На худой конец, выставочные образцы нашего автопрома.

– Кто обещает-то? – поинтересовался Жора.

– Да вон сейчас по «ящику» новый министр обороны объявил. Так что, господа «тяжелые», имейте в виду. Как только эти стены покинете, сразу бегите оформлять свои авто.

– И куда бежать?

– А я знаю? До ближайшего военкомата домчитесь, там спросите. А ты, Витек, чего насупился? Самых «тяжелых» в первую очередь будут обеспечивать.

Яресько, выразительно глянув на обрадованного Говорова, покрутил пальцем у виска, а Витек возразил Иванычу:

– Это как раз не про меня. Я хоть и «тяжелый», но не «участник» и даже не военный. Мне не положено.

– Извини, Витек, не подумал. Настолько привык считать тебя таким же, как все мы тут, раненным «за лентой» бойцом, что… Извини. Но от привычки этой отказываться не стану.

Витек благодарно улыбнулся.

Накануне выписки Говоров извлек из своей армейской сумки большую картонную папку и достал оттуда несколько листов с карандашными набросками, этюдами, портретами. Он хорошо рисовал и на досуге с удовольствием предавался этому занятию. За год больничной жизни у него скопилась масса живописных работ, которые заполнили объемистую папку.

– Вот, братва, хочу на прощанье подарить каждому его изображение. На память. Чтобы, глядя на эти портреты, вспоминали иногда меня. – И Говоров протянул листы с их портретами Яресько и Чумичеву. – Не поминайте лихом!

– А это, Витек, тебе, – положил Говоров на тумбочку Сенчукова его карандашное изображение, на котором Витек был запечатлен в виде бюста: без рук, но со звездой героя на груди.

– Спасибо, Иваныч! – грустно улыбаясь, поблагодарил Витек.

Ему и в самом деле было невесело. Он-то про себя точно знал, что никакой награды ему вовек не видать.

В день выписки с раннего утра Говоров был на ногах, хотя выписать его должны были ближе к обеду. Возился с вещами, что-то зашивал, подглаживал, прикидывал на себя одно, другое; разглаживал ладонью свою форму, висящую в шкафу на плечиках, и без того идеально отутюженную; который раз придирчиво осматривал протез, не спеша, впрочем, заранее пристегивать его к ноге, чувствуя себя с ним еще не совсем комфортно. Короче говоря, все время ожидания находился он в таком нервном возбуждении, что и сопалатникам, и Реутову с Любимцевой приходилось всю дорогу его успокаивать. Но при этом он буквально светился от счастья скорой встречи с родными и близкими.

Они были еще в дороге, а Говоров в нетерпении уже ждал их в фойе первого этажа у парадного входа. Спустились вслед за ним и сопалатники с Реутовым и Светланой.

Наконец, двери парадного распахнулись, в фойе хлынули долгожданные родственники, в объятиях и поцелуях которых на время утонул Иваныч.

– Вот, Жека!.. – собрался сказать что-то Чумичеву Яресько, но только расстроенно махнул рукой.

Когда радостные излияния родственников и друзей немного поутихли, Говоров подошел к сопалатникам и Светлане с Реутовым. Обнял каждого, сказав каждому теплые слова, а Светлану еще и чмокнул в обе щеки. Возле Сенчукова Иваныч задержался. Крепко притянув к себе, сказал на прощание:

– Витек, ты, по сути, по духу наш в доску пацан, боец, а бойцы наши не сдаются и не пасуют даже в самых крутых передрягах. Не сдавайся и ты, держись до упора!

Витек растроганно закивал, вытирая ладонью намокшие глаза. Говоров резко повернулся, забыв, что вместо голеностопа у него протез, к которому он еще не привык, а костыли-подпорки остались у родственников, и чуть не упал.

Яресько с Чумичевым успели подхватить его, а бросившиеся навстречу родственники перехватили и чуть ли не на руках понесли к выходу.

Все, кто был в вестибюле, высыпали на крыльцо, у которого Иваныча уже ждала чья-то (друзей или родственников) иномарка. Говоров прощально помахал всем оставшимся на крыльце и стал втискиваться в нутро автомобиля. Наконец дверца за ним захлопнулась, и машина, плавно тронувшись с места, покатила через ворота КПП за пределы госпиталя.

Говоров со свитой встречавших его родственников уехал, а Витек долго еще оставался на крыльце. Тоска, вызванная чужой радостью и счастьем возвращения, сжимала его сердце. Ему такое не светит. Некому встречать и радоваться возвращению. Семья погибла. Разве что отец… Но его следы затерялись на войне, и неизвестно, жив ли…