Когда пришло время очередной помывки, появилась в палате Светлана и скомандовала:

– Поехали!

Куда, объяснять не требовалось: маршрут до душевой известен был Витьку́ досконально. Все, как обычно, в его помывочный день. Кроме одного, в душевой Витек не увидел бабы Шуры, которой медсестры передавали Витька́ для мытья.

– А где Афанасьева?

– Отгул взяла по семейным обстоятельствам. Хотела я кого-нибудь из санитаров в помощники прихватить, да подумала, что и одна справлюсь, если ты будешь меня слушаться и не брыкаться.

– Буду! – пообещал Сенчуков и заволновался.

– Ну, тогда давай раздеваться, Витек, купать буду, – сказала Светлана и стала расстегивать пуговицы на его пижаме.

– А ты?

– Что я? – не поняла медсестра.

– Раздеваться… – стушевался Витек и замолк.

Светлана, освободив очередную пуговицу на пижаме, ждала, что он скажет дальше.

Витек не знал, как выкрутиться из неловкого положения, но все-таки промямлил:

– Вместе разденемся – я и ты. Чтобы… ну… как бы наравне быть: голые в бане все равны…

Склонив голову к плечу, Светлана смотрела на Сенчукова с усмешливым интересом.

– Я так понимаю, нашему мальчику со страшной силой захотелось увидеть голую тетю. Да?

Витек молча кивнул.

– Никогда не видел голых баб?

Все так же молча Витек помотал головой.

– Бедняга! – погладила его Светлана, как малыша-несмышленыша, по головке и продолжила процесс раздевания.

Впрочем, само раздевание много времени не заняло. После пижамы оставалось снять только армейскую футболку, выданную при поступлении в госпиталь в комплекте с пижамой, да укороченные до бывших (до ампутации) колен штаны с зашитыми снизу штанинами. Ну и еще трусы, из которых выглядывали культи в специальных компрессионных чехлах.

Когда очередь дошла до трусов, Витек забеспокоился. Одно дело пожилая баба Шура, которая воспринималась им как бабушка, делающая свою работу и не вызывавшая никаких лишних эмоций, и другое – Светлана. Медсестра между тем потянула за резинку с явным намерением лишить Витька́ последнего прикрытия его наготы. Витек схватил Светлану за руку, с силой сжал и отвел от себя.

– Ты чего вцепился клешней своей? Больно же! – поморщилась она. – Не хочешь, чтобы я, снимай с себя сам.

– Сниму. Но только когда ты тоже разденешься. Как обещала.

– А разве я тебе это обещала? – удивилась медсестра. – Ты, Витек, ври, да не завирайся. Я на работе. А у нас в госпитале всякие посторонние отношения с пациентами не поощряются. С этим здесь строго. Можно и с работы вылететь. Понял?

– Понял, – вздохнул Сенчуков и отпустил руку Светланы.

Он покорно дал снять с себя трусы, покорно подставлял медсестре для мытья то голову, то спину, то плечи, то грудь. Но когда почувствовал намыленную руку медсестры в паху, в промежности, невольно напрягся. Напряглось и девственное «достоинство» Витька́, тоже лежавшее до сих пор покорно и смирно.

– Смотри-ка, твой боец проснулся! – воскликнула медсестра. – Вытянулся, как на параде перед генералом.

Витек смущенно прикрыл его.

– Да ладно, что теперь прятать, я давно уже все успела разглядеть, – засмеялась Светлана.

– А я вот нет, – сказал с намеком Витек.

Светлана встала, отерла пот со лба.

– Душ, а как в парной. Взмокла вся.

Встала и на глазах ошалевшего Сенчукова стала раздеваться. Скинула халат, стянула с себя светлые брюки, расстегнула бюстгальтер, из которого выскользнули налитые груди. Остались только обтягивающие бедра голубые трусики. Витек зажмурил глаза, а когда открыл, увидел Светлану уже совершенно голую. Она заложила руки за голову, отчего приподнялась ее и без того высокая грудь, слегка изогнулась в пояснице, подчеркивая линию развитых бедер. А темный ворсистый треугольник между ног вогнал Витька́ в нервную дрожь. Светлана же, войдя во вкус, показывая себя, не ограничилась одной позой. Она поворачивалась к Витьку то спиной, дразня белыми округлыми ядреными ягодицами, то боком, то становясь вполоборота, соблазняя полными ляжками, дурашливо приговаривая:

– Смотрите здесь, смотрите там, быть может, я понравлюсь вам!..

А потом подошла почти вплотную и раздвинула пальцами сердцевину своего волосатого треугольника.

У Витька́ от этого зрелища на миг помутилось в глазах. Придя в себя, он осторожно погладил влажные стенки розовой пещерки…

Светлана вдруг круто повернулась к Сенчукову задом, резко развела в стороны культи Витька́, а потом, раздвинув собственные ягодицы, насадила себя на твердый, как металлический штырь, член Витька́. Она со стоном то вздымалась по нему, то опускалась. Витек от этих ее движений испытывал совершенно незнакомое ранее и ни с чем несравнимое наслаждение.

С каждым движением оно становилось все сильнее, острее, выше градусом, пока, наконец, не достигло какого-то незримого Витьку предела, за которым что-то внутри взорвалось и заставило его биться в сладких судорогах. Светлану, чувствовал он, – тоже. С ослаблением судорог терял свою твердость и его «боец».

Светлана поднялась, с сожалением погладила утомленного «бойца», сказала Витьку́:

– Ладно, давай заканчивать водные процедуры.

Она взяла лейку душа, направила на Сенчукова, потом на себя…

Светлана ушла в предбанник одеваться, а Витьку велела посидеть еще немного, пока не обсохнут его культи, чтобы снова облечь их в компрессионные чехлы.

– Ну, как ты? – уже одетая, нежно поглаживая культи, спрашивала Светлана Витька́.

– Здорово! Я такого… такого… – не мог подобрать он слова, – никогда не испытывал, – говорил Сенчуков.

– Ты не поверишь, но я – тоже. Обычно, все как-то скучно.

И, пройдясь по нему долгим пристальным взглядом, отметила:

– А ты неплохо сложен. Торс у тебя хороший. Жаль, что только торс и остался. Да и «боец» – молодец. Ох, Витек, – провела Светлана ладонью по его груди, – если бы не трагедия твоя, мог бы ты в такого красавца-мужчину вырасти, что девки и бабы, тебя завидев, от вожделения кипятком бы писали, в очередь к тебе стояли бы! – и горько вздохнула после короткой паузы: – Такого парня война загубила!

– А мне не надо никого – только тебя! – горячо воскликнул Витек.

– Дурачок! – ласково взъерошила она ему волосы. – Если бы ты целым и невредимым был, то и в госпиталь не попал, и обо мне, скорее всего, никогда бы не узнал. А так прямо по пословице: не было бы счастья, да несчастье помогло. Хотя… какое уж тут счастье… – Светлана помолчала, задумавшись, потом сказала уже каким-то другим, виноватым голосом: – Прости, Витек, что не сдержалась, бросилась на тебя, как голодная сучка. Еще, сдается мне, и девственности тебя лишила. Прости, Витек, прости, грех на мне! – из глаз Светланы покатились крупными горошинами слезы. – Но такого больше не повторится, обещаю.

– А я бы хотел, чтобы повторялось. Снова и снова!

– Ты, Витек, как дитя малое, которому дали конфетку, а он, ее съев, вместо спасибо, требует еще. Нет, уж, – отрезала Светлана. – Это в первый и последний раз! Если хочешь, можешь считать моим подарком к 23 февраля. – И, смахнув слезы, рассмеялась: – Ишь, понравилось! – Но тут же построжела: – Смотри, не проболтайся кому. Ни одна живая душа не должна знать, что между нами случилось. А то меня не только с работы попрут, но и в тюрьму упекут за совращение несовершеннолетнего.

– Что ты, Светочка, я умею хранить секреты. Могила!

– Буду надеяться.

А перед сном, переживая утром случившееся, Витьку́ пришел вдруг на память маленький отрывочек из тургеневской повести «Первая любовь»: «Помнится, в то время образ женщины, призрак женской любви почти никогда не возникал определенными очертаниями в моем уме; но во всем, что я думал, во всем, что я ощущал, таилось полуосознанное стыдливое предчувствие чего-то нового, несказанно сладкого, женского…»

И подумалось: почти две сотни лет назад написано, а как будто совсем недавно и про него нынешнего, тоже шестнадцатилетнего – так это было ему близко и понятно сейчас! И еще подумалось, что лично для него предчувствие сбылось и оборотилось небывалым, неиспытанным доселе чувством, по силе равным, быть может, лишь нестерпимой боли, которую Витьку довелось испытать после того, как снаряд американской гаубицы сделал свое черное дело, а призрак любви в образе Светланы после их соития обрел четкие очертания горячей во плоти и крови возлюбленной.

Засыпал Витек в сладкой блаженной истоме и уже там, во сне, ждал продолжения случившегося в душевой.