Продолжения не было…

Более того, когда Сенчуков стал намекать на него, Светлана снова решительно воспротивилась:

– Нет, Витек, не мылься и даже не думай – кина больше не будет! А то, что произошло, пусть остается как бы непредвиденным, спонтанным эпизодом без продолжения. Не будем раздувать его в мыльный сериал с пузырями страстей, каких в настоящей жизни и не бывает.

Витек обиженно прикусил губу, но ответ Светланы был для него вполне предсказуемым: обрубок и есть обрубок, в какой бы ипостаси он не пытался проявиться.

Эпизод без продолжения…

Но в отличие от Светланы Витек воспринимал его как нечто очень важное, краеугольное в их отношениях, началом новой жизни, в которой оба они будут «единосущными и нераздельными». Это выражение попалось ему на глаза в одной из литературно-критических статей, которые он в последнее время почитывал вперемешку со стихами, и очень легло на душу.

Правда, представить себе эту единосущную жизнь таких совершенно разных во всех отношениях людей, как они со Светланой, Витек толком не мог. Себя в органическом единстве со своей «золотой колесницей», кентавром, по определению Яресько, мог, а с Любимцевой – не получалось никак. Мешал этому, снова вторгаясь в их отношения, и кто-то незримый третий…

Впрочем, проявился он достаточно быстро.

Сначала на одном из обычных утренних обходов Реутова в сопровождении Любимцевой Сенчуков обратил внимание на то, какими влюбленными глазами, ловя каждое его движение, слово, смотрит медсестра на молодого доктора. Сергей Александрович перехватил взгляд Витька и поспешно отвел глаза. А когда они ушли, Сенчуков долго еще смотрел на закрывшуюся за ними дверь палаты в ревнивом подозрении.

А оно, между тем, раз за разом находило все новые подтверждения. Витек видел Реутова с Любимцевой в столовой, обедавших за одним столиком и мило улыбавшихся друг другу. Потом в холле, где, уютно расположившись в креслах рядышком, они о чем-то оживленно беседовали. При этом Реутов, как показалось Витьку, нежно поглаживал руку Светланы, лежавшую на подлокотнике. Дальше – больше. Во время одного из своих «обходов» госпиталя Сенчуков заметил эту парочку на лестничной площадке запасного выхода в конце коридора. Они стояли к нему спиной. Сергей Александрович обнимал Светлану за талию. Витек хотел незаметно проехать мимо, но Светлана, словно спиной ощущала его присутствие, резко обернулась и недовольно спросила:

– Ты чего здесь?

– Да просто мимо проезжал.

– А чего тебя носит по всему госпиталю? Раскатался тут!..

Витек поспешил убраться восвояси.

А еще через некоторое время связь Реутова с Любимцевой стала для Сенчукова фактом неопровержимым. В ту ночь не давала уснуть бессонница. Витек оседлал свою «колесницу» и выкатился в пустой коридор. Постоял в раздумье, потом тихо двинулся в сторону перевязочной.

В последнее время он появлялся здесь только днем, на плановую перевязку. Но сейчас, в час ночной, какая-то сила повлекла его туда.

Забранная матовым толстым стеклом верхняя половина двери «перевязочной» была темна. Оттуда не доносилось ни звука. На всякий случай Витек подергал ручку. Дверь была заперта. «Может, кто из раненых вызвал Светлану на помощь или что-то еще», – подумал он и неторопливо покатил дальше.

В этот поздний час большая часть светильников под потолком была погашена, а оттого в коридорах и холлах госпиталя царил сонный полусумрак. Лишь через стекло двери одного из кабинетов пробивался неяркий свет. Сенчуков направил «колесницу» туда. А, подъезжая, понял, что свет исходит из кабинета Реутова. Видимо, его и Любимцевой дежурства совпали.

Подсвеченное изнутри матовое стекло двери кабинета отсюда, из коридора, походило на экран компьютерного монитора, в котором должно вот-вот появиться изображение. А из кабинета доносились приглушенные мужской и женский голоса. Разобрать, что они говорят, было трудно. Через дверь долетали лишь обрывки фраз, отдельные слова, восклицания, смех. Однако принадлежность голосов Реутову и Любимцевой сомнений у Сенчукова не вызывала.

Но вот на дверном стекле, как в театре теней, проступили контуры двух фигур – мужской и женской, оказавшихся, видимо, между источником света в кабинете и дверным стеклом-«экраном». Несколько мгновений фигуры недвижимо стояли лицом к лицу, потом рванулись друг другу в объятья под аккомпанемент поцелуев, бессвязного задыхающегося бормотания, вздохов, стонов и всего того бурного чувственного излияния, которое обычно сопровождает подобные сцены.

Досматривать «кино» Витек не стал. Зачем, когда все ясно, как божий день.

Остаток ночи он провел без сна. Было тошно и обидно, хотя и понимал закономерность происходящего. Третий – лишний, а третий – это он, обрубок…

Витек, конечно, вполне осознавал, что Реутову он не соперник – куда ему до Сергея Александровича, но обида тем не менее глубоко, как не извлеченный хирургами осколок, засела в нем. Нет, не на Реутова обида, на Светлану, которая в одночасье переметнулась к доктору. Как будто и не было ничего между ними.

Обида эта не давала Витьку́ покоя, больно жгла изнутри, вызывая приступы фантомных болей. И он решил поговорить со Светланой. Разумеется, наедине и без посторонних глаз. Но где и как это сделать? Ничего другого, кроме ночного свидания в «процедурном» во время дежурства Любимцевой, не приходило. А вдруг и у Реутова дежурство, как в тот раз? Не мудрствуя, Сенчуков решил договориться о ночном рандеву непосредственно со Светланой. Он перехватил ее в коридоре своего этажа и, понизив голос, сказал:

– У меня к тебе разговор.

– Говори, – приостановилась Любимцева.

– Ну, не на бегу же! Разговор-то серьезный. Давай лучше в «процедурном», когда дежурить будешь?

– Я ж тебе говорила, что продолжения не будет.

– Не будет, не будет, – помотал головой Витек, – только поговорить!

– Ладно, – нехотя согласилась Светлана, – завтра я дежурю…

В половине первого ночи Сенчуков легонько постучал в дверь «процедурного». Любимцева впустила его.

– Ну, и что ты такого серьезного хотел мне сказать?

Витек смешался, заробел, но сумел взять себя в руки.

– Я хотел поговорить о нас с тобой и… еще об одном человеке.

– Кого ты имеешь в виду? – насторожилась Любимцева.

– Сергея Александровича, – не стал вилять и темнить Витек.

Любимцева изменилась в лице, прикусила нижнюю губу. А Витек, не давая ей опомниться, продолжил:

– Думаешь, я не знаю о ваших отношениях? Знаю!

– И что дальше? – быстро придя в себя, сказала Светлана.

– А то, что ты – предательница! – с пафосом воскликнул Витек.

– Интересно, что и кого я предала? – с холодным спокойствием спросила Любимцева.

– Ты предала нашу любовь!

– Нашу? – удивилась она. – Я такого не помню, чтобы в любви тебе признавалась.

А ведь и верно, согласился про себя Витек, не признавалась. Но теперь это не имело для него значения. Он уже закусил удила ревности.

– Я видел, как ты с ним на лестнице обнималась. И в его кабинете – тоже…

– Шпионишь? Нехорошо подсматривать и подслушивать. И чего ты, спрашивается, нос свой суешь в мою личную жизнь? По какому праву? Кто ты мне, брат, сват, родственник какой или муж? Я свободный человек в поступках своих и не тебе на них мне указывать! Молоко на губах не обсохло, а туда же!

Голос Светланы становился все резче, жестче и злее. Говорила она, словно со всего размаха хлестала по щекам, вышибая искры и слезы из глаз, и походила сейчас на выпустившего в минуту опасности все свои иголки ежа, милого и доброго еще совсем недавно. Столь разительная в ней перемена испугала Витька, и он начал сбивчиво оправдываться:

– Я думал, у нас как бы тоже…

– Что тоже? Ну, сорвалась я, согрешила с тобой, каюсь! А ты уж и возомнил…

– Но я же люблю тебя, – проглатывая комок в горле, прошептал Витек.

– Да что ты знаешь о любви? – отмахнулась Светлана. – Начитался стихов и думаешь, что в них все про любовь сказано?

– Может быть, ничего и не знаю! Но я же еще и чувствую – сильно чувствую!

– Что «чувствую»?

– Что люблю тебя. Люблю так, что… что… – забуксовал Витек.

– Одних только чувств недостаточно. Надо еще и понимать.

– Я понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Что ты меня не любишь.

– Ну, заклинило: любишь – не любишь… Ты другое пойми. Любить, по большому счету, – это не просто целоваться-миловаться, в постели кувыркаться. Это еще и растворяться в любви и быть готовым жертвовать собой ради нее. А вот на это, Витек, в наших отношениях я не способна. С другой же стороны, хоть я натура и противоречивая, переменчивая, но при этом очень ценю в отношениях прочность, постоянство и стабильность, а в мужчине – опору и надежность. Ты мне это можешь дать? Чем ты вообще можешь меня одарить, кроме своей, пусть самой распрекрасной любви?

Сенчуков молчал, опустив голову.

– А я, если продолжать, как ты того хочешь, наши отношения, должна буду принести себя им в жертву.

– Ну почему? – промямлил Витек.

– Ах, какой ты все-таки еще ребенок! – воскликнула Светлана. – Да потому, что при всех моих закидонах я обыкновенная баба в расцвете сил и хочу обрести нормальное женское счастье.

– А нормальное – оно какое?

– Нормальное! С крепкой семьей, со здоровыми детьми и мужем.

– Понял, – вздохнул Сенчуков. – Такие обрубки, как я, нервно и безнадежно курят в сторонке.

– Что делать, если ты сам – больное покалеченное дитя, которому нужен глаз да глаз и постоянный уход. И уж, не приведи господь, пойдут дети… Так что перспективы для женщин, у которых мужья или возлюбленные – калеки, чаще всего печальные. Пока в госпитале работаю – насмотрелась! Поэтому, извини, Витек, но я не хочу быть твоей пожизненной семейной рабой.

– С Реутовым, конечно, лучше…

– Ой, Витек, да мы с Сережей друг друга давно знаем. Мы ж из одной деревни, в одной школе учились. Только Сергей на три года старше. Среднюю школу он уже в Москве заканчивал. И мединститут тоже. А потом судьба свела нас уже здесь, в госпитале. Обрадовались. Земляки все-таки, чуть ли не родственники. У него тоже из близкой родни никого не осталось после того, как родители один за другим от онкологии умерли. Года три мы тут вместе работаем. Ничего такого. Просто земляки. Но недавно вот заискрило, проснулось в нас… Слушай, чего это я с тобой разоткровенничалась? Ну, да ладно, тоже ведь близким человечком стал. А недомолвок между близкими людьми я не люблю… В общем, завязались у нас серьезные отношения. Сережа парень добрый, душевный и хирург перспективный…

– Если он такой распрекрасный, – перебил Сенчуков, – то почему до сих пор не женат?

– Так был! Был у него, как и у меня, печальный опыт семейной жизни. Охомутала его одна лахудра – однокурсница бывшая. Веревки из него вила, а потом нашла другого и бросила. Теперь вот, обжегшись на молоке, на воду дует. Баб, как огня, стал бояться. Даже со мной осторожничает, хотя и любит.

– Сам говорил?

– В этом, Витек, признаваться необязательно. И так видно. Невооруженным глазом. Чувства, как и шило в мешке, утаить трудно.

– Он любит тебя, а ты его?

Светлана задумалась, глядя куда-то мимо Сенчукова.

– И я тоже, – откликнулась она, наконец. – Но, знаешь, как сказал один поэт, не помню кто, «странною любовью».

– Лермонтов сказал. Странность-то в чем?

– В том, что поначалу это была любовь сестры к «братишке», как и к тебе, которая переросла потом в любовь между женщиной и мужчиной.

– А у нас не переросла?

Любимцева молча покачала головой.

– Но ведь и у нас было, как между мужчиной с женщиной, и могло быть еще, если бы ты не отказалась.

– Могло бы, но это к любви отношения не имеет. Это просто секс – скучный и бездушный! Недаром французы говорят, переспать – еще не повод для знакомства. Ладно, Витек, не парься, тебе это пока не понять.

– Почему же?

– По большому кочану и маленькой кочерыжке! Взрослая женщина – существо не такое примитивное, «прекрасна без извилин», как этот твой Пастернак утверждает. Но далеко не все могут это понять. Пылкие юноши в первую очередь.

– И что же мне теперь делать? – растерянно спросил Витек.

– Не знаю, – пожала плечами Любимцева. – Наверное, выкинуть меня из головы.

– Как же я выкину, если через день да каждый день я тебя вижу, ты меня перевязываешь, делаешь уколы, и вы с Реутовым меня лечите?

– Но ты и относись ко мне только как к медсестре, выполняющей свои обязанности.

– Думаешь, так легко?

– Не думаю, но ты постарайся. Ладно, Витек, поговорили, а теперь иди спать.

Тяжело вздохнув, Сенчуков направился к выходу. Но у двери кабинета резко развернул коляску и заговорил пушкинскими строками:

Голос Сенчукова, сначала тихий, грустный, как бы в преддверии неизбежного расставания, с каждой произнесенной строкой крепчал, начиная звенеть и трепетать, как флаг на ветру, признаваясь в своем чистосердечном, но, увы, безответном чувстве. И пронизан был голос его бездонной любовью, мольбой и прощанием:

Прикусив губу, Светлана слушала с полными слез глазами. Но, едва отзвучали последние звуки стиха, вскочила и вне себя, забыв о времени суток, закричала:

– Сенчуков, не рви душу, уходи, убирайся с глаз моих долой!

Крик Любимцевой вытолкнул колесницу с Витьком из «перевязочной» и погнал в родную палату.

А когда сон накрыл с головой, он увидел идущих ему навстречу в обнимку Реутова с Любимцевой. Поравнявшись, они захохотали и разом показали ему язык…