Когда Сенчуков очередной раз появился в библиотеке поменять книги, он увидел у рабочего стола Ангелины Романовны в такой же коляске ручного привода, в какой еще недавно возили Витька, незнакомого мужчину с парной ампутацией ног ниже колен. Судя по белоснежной седине, в немалых уже годах.

– А вот и Витя Сенчуков пожаловал. Наш…

Витек напрягся, ожидая, что библиотекарша начнет жалостливо рассказывать о его горемычной судьбе, но она, видимо, сообразив, что это сейчас ни к чему, сказала только:

– Большой почитатель поэзии. – И это Витьку́ понравилось. – Я вам о нем рассказывала. Витек, а это Юрий Никитич Волченков – поэт и воин. И поэт замечательный, и боец героический, кавалер орденов и медалей.

– Вы уж, дорогая Ангелина Романовна, сильно-то меня не приподнимайте.

– Но и вы, Юрий Никитич, не скромничайте.

Круглолицый, широколобый, с ямочкой на подбородке, в очках в массивной темной пластмассовой оправе, он больше походил на школьного учителя, но никак не на героического бойца, имеющего ордена и медали.

Волченков подвел свою коляску вплотную к Витьку и протянул руку:

– Будем знакомы!

Сенчуков ответил неловким рукопожатием.

– Если не спешишь, подожди, пока я книжки поменяю! Поболтаем. Лады?

Витек обрадованно кивнул. С живыми поэтами ему встречаться еще не приходилось.

Остаток дня они провели вместе. Витек сначала обращался к Волченкову, как и полагается в разговоре с человеком намного старше, да еще доселе совершенно незнакомым, исключительно на «вы», но Юрий Никитич очень быстро пресек его «эталонную» вежливость:

– Давай-ка, дружок, будем на равных, а значит на «ты».

– Но я же гораздо младше.

– Возраст сам по себе мало что значит. Ну, больше прожил и опыта нажил. Так ведь им еще и распорядиться надо суметь. И не всем удается. А иной молодой может старому такую фору дать! Так что…

– Ладно, на «ты», так на «ты». А как я буду вас звать?

– Да не вопрос! Если хочешь, зови просто по отчеству – Никитич.

– Я нашего старшего по палате тоже по отчеству зову. Только он просто Иваныч. Не перепутать бы!

– Ну, чертяга! – рассмеялся Волченков. – Хорошо, предлагаю еще вариант, который, надеюсь, тебя устроит. Зови меня Вергилий.

– Это позывной?

– Типа того, – усмехнулся Волченков.

– А почему Вергилий?

– Тут отдельная история!

– Расскажи!

– Я на войне давно. И ранен был неоднократно. Но как-то не очень сильно. А под Попасной, штурмуя очередной укреп, группа наша попала под жуткий обстрел. Била по нам и арта, и минометы, и, казалось, из чего только можно и не можно лупили. В результате и двухсотые, и трехсотые. Как меня ранило, помню с трудом, потом уж понял – тяжело. Меня и эвакуировать взялись последним, думали, не выживу: весь в крови, нога оторвана. Загрузили в «таблетку»[12] и повезли. Вокруг все грохочет, взрывается, а рядом со мной лежат убитые парни из моего отряда. В полевом госпитале начали резать на мне одежду, обувь. Взяли кровь на анализ, сделали УЗИ и увидели внутри кучу осколков. Теряя сознание, услышал слова доктора: «Легочное… плевральное… артерию шить… нога в щепки…» И все, я отключился.

Очнулся уже в реанимации Луганской республиканской больницы после ампутации и двух клинических смертей. Возращение в сознание было ужасным. Я задыхался, видел небо сквозь потолок. Врачи и сестры были похожи на колышущихся медуз. Да и вообще все вокруг было зыбко, призрачно, будто в потустороннем мире. Так я встретил свой сорок девятый год рождения.

Волченков смолк, задумался.

– Вергилий, а дальше? – вернул его к действительности Сенчуков.

– Сколько пробыл в той больнице, я не помню. Но порядком. Потом эвакуировали в Россию, на Кубань. И там, и там жуткие боли донимали. Болело то тут, то там, словно перетекала боль от одной части тела в другую, а то вспыхивала сразу во всем теле. Болело так, что ночами просыпался от собственных стонов. Мне, Витек, очень плохо тогда было. Помимо ранений еще и серьезная контузия, после которой половина головы стала словно деревянная. И что интересно, ругаться мог, а говорить нет. Один из кубанских врачей, психотерапевт, кажется, посоветовал стихи известных поэтов читать. Сказал, что может помочь. А я ж не помню ничего. Попросил соседа по палате принести из библиотеки пару книжек. Принес Есенина и Блока. Стал читать вслух, когда никого в палате не было. И, знаешь, обычная нормальная речь стала возвращаться.

– Так и я из-за контузии к чтению пристрастился, – признался Сенчуков и рассказал свою историю.

– И кто из поэтов тебе больше всего на душу лег?

– Да многие… Но Александр Блок особенно.

– Что-нибудь его помнишь?

– А как же!

И Сенчуков начал читать:

Волченков слушал с печальным вниманием, а когда Витек закончил, растроганно сказал:

– Я тоже очень люблю это стихотворение. А читаешь ты замечательно! Душой и сердцем! Каждое слово чувствуешь. Ощущение такое, будто безответно влюбленный человек в твоем лице о своей неразделенной любви рассказывает.

Витек лишь вздохнул.

– Знаешь, я сразу почувствовал в тебе поэтическую душу, – оживился Волченков.

– Но я не пишу стихов!

– Так это и необязательно. Главное, что ты обладаешь хорошим поэтическим слухом. Вспомнил сейчас строки из стихотворения поэтессы Елизаветы Стюарт: «Имеющий уши – да слышит, имеющий душу – да чует». И подумал, так ведь они и про тебя тоже.

– Ой, хватит уж про меня! – взмолился вконец смущенный Витек и попросил: – Лучше про Вергилия закончи?

– Ах, да! – спохватился Волченков. – Ну, в общем, так с помощью стихов речь ко мне вернулась. А когда вернулась, я вспомнил, что и сам я раньше, чуть ли не со школы что-то пытался сочинять. Не придавал, правда, особого значения. И, чем просто валяться на больничной койке, решил эти попытки продолжить. Написал стихов штук несколько о военных наших буднях. Психотерапевту показал. Ему понравились. «Ты прямо как Вергилий!» – сказал. Не Пушкин, там, или Лермонтов, а именно Вергилий. С иронией, наверное, сказал, пошутил. Однако с его легкой руки пошло: Вергилий да Вергилий. А дальше стали, как и ты, за позывной принимать. Я не разубеждал. Мне и самому Вергилий больше нравится. А мой официальный позывной с первых дней на СВО – Волчок. По ассоциации с фамилией – Волченков.

– А что ты психотерапевту читал?

– О том, как меня ранило и как в госпиталь попал. Об этом я тебе уже рассказывал. А в балладе «Возвращение» попытался то же самое передать поэтическим языком. Почему «Возвращение», сейчас поймешь.

Волченков помолчал несколько секунд, сосредоточиваясь, и хрипловатым, чуть надтреснутым голосом начал:

– Здорово! – воскликнул Сенчуков, не дожидаясь, пока Волченков попросит высказать свое мнение. – Как про меня все написано. Почти один в один. Только тебя – мина отметила, а меня – снаряд. И ситуации разные.

– Да что это я все о себе и о себе? – встрепенулся Волченков. – Теперь давай о тебе…

– А что я? – вздохнул Витек. – Ты, Вергилий, свои увечья получил, героически сражаясь в смертельном бою, а я под «три топора»[14] попал по нелепой случайности.

– С этого места, пожалуйста, подробней!

И Сенчуков очередной раз поведал историю своей инвалидности, посетовав на вопиющую несправедливость случившегося.

– А войны, Витек, даже самые освободительные, оборонительные, патриотические, демократические, отстаивающие мир во всем мире и светлые идеалы, практически никогда не бывали до конца справедливыми, – выслушав, хмуро сказал Волченков. – Тем более что саму справедливость понимают и трактуют тоже по-разному. Обидно, конечно, попасть под раздачу просто потому, что в ненужное время в ненужном месте оказался. На мой взгляд, в том и заключается самая большая подлость войны, что она, походя, может убить, покалечить, изуродовать морально или физически даже совершенно далеких от нее мирных людей, имевших несчастье попасть в зону ее кровавого притяжения.

– И обиднее всего, Вергилий, что я еще ничего не успел в жизни сделать, кем-то стать, даже солдатом, чтоб «за лентой» хотя бы разок в бою себя испытать! И вот когда я теперь такой, «топорами» гаубицей обрубленный на каждый «топор» по конечности, кто мне скажет, как дальше жить и зачем? Кого ни спрашивал, не дают ответа толкового. Все вокруг да около.

– Это потому что с нашим братом, ампутированным, все, Витек, непросто и очень индивидуально. А уж с твоим уникальным случаем тем более… Думаю, тут и опытные врачи будут в большом затруднении.

– Знаю, спрашивал.

– У меня тоже однозначного ответа на твой вопрос нет. Давай думать об этом вместе.

– Вот-вот, и Элеонора Викентьевна, психолог наш госпитальный, когда я спросил ее, как мне такому жить дальше, сказала то же самое: «Давай думать вместе. Такие проблемы с кондачка не решаются».

– И она права. Проблема-то многогранная, поэтому и решать ее надо не в одиночку, а сообща и комплексно. По поводу же «ничего не успел» я вот что, Витек, подумал: а может быть, оно в данном случае и к лучшему, что не успел. С чистого листа начинать легче. Все прежнее осталось за горизонтом, и сам ты, нынешний, как бы tabula rasa – чистая доска. Остается слово нужное найти.

– Что это за слово?

– А то самое, которое будет отправной точкой твоей новой жизни и верное направление ей задаст. Вспомним, как начинается Евангелие от Иоанна в Новом Завете? «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». В одном этом краеугольном емком слове соединилась и отразилась суть человеческой жизни с ее главной целью и направлением. Вот и тебе и каждому из нас следует найти то слово, которое бы могло бы стать путеводной звездой и посохом на жизненном пути.

– Ну, ты-то, Вергилий, свое путеводное слово уже явно нашел, – без тени сомнения, но с некоторой завистью сказал Сенчуков.

Волченков с интересом посмотрел на него:

– И слово это?..

– Поэзия!

– В точку, Витек, в точку! Так, может быть, оно и тебя выведет из нынешнего тупика?

Не знаю.

– Но ты попробуй!..