Несмотря на большую разницу в возрасте, Волченков с Сенчуковым быстро сблизились и подружились. Пересекались они теперь чуть ли не каждый день то на лечебных процедурах и перевязках, то в столовой, то в курилке, то в холле у телевизора, а то и просто уединялись в каком-нибудь укромном уголке госпиталя за дружеской беседой. Говорили много и о многом с обоюдным интересом. Из этих разговоров они узнавали более подробно друг друга, а Витек благодаря многоопытному Вергилию еще и о жизни вокруг и некоторые подробности войны и жизни человека на войне.

А когда расходились, точнее, разъезжались на колясках по своим палатам, Витек еще какое-то время продолжал оставаться под впечатлением их встречи, уже расположившись на своей «плацкарте», заново восстанавливая в памяти тот или иной фрагмент их разговоров.

– …Мне, Витек, вот-вот полтинник будет. И большую часть жизни я прожил и продолжаю жить совсем в другой стране, чем та, где я родился и вырос…

– А где ты родился? – перебил Сенчуков.

– Ой, очень далеко отсюда! В селе Черниговка Приморского края. Слышал о таком?

– Слышал. Это не очень далеко от Липовцев, где родился я. Там мои родители работали на шахте.

– Да мы с тобой, оказывается, соседи по месту рождения! – удивился Волченков. – Вот уж поистине гора с горой…

– Но я ничего не помню. Мне и года не было, когда мы переехали в Ростовскую область, в Степной к бабушке, папиной маме. Там новую шахту построили, и отца позвали туда горноспасателем. Бабушка жила одна, а дом был хороший просторный, места всем хватало…

При воспоминании о доме губы Витька́ задрожали. Волченков успокаивающе погладил его по плечу.

– Извини, Вергилий, что тебя перебил, – справился, наконец, с собой Сенчуков.

– Ну, так что я хотел сказать? – вернулся к началу разговора Юрий Никитич. – Я вспоминаю о меньшем отрезке своей жизни, несмотря ни на что, с удовольствием и благодарностью. Хотя и тогда тоже жизнь была не мед и не сахар. И мы с мамой и младшим братом трудно жили. Отец погиб в страшном ДТП, мать была учительницей, завучем в интернате. Целыми днями пропадала на работе. А я младшего в детсад отводил-приводил, хозяйство домашнее, по сути, на мне было. Ну и школа, уроки, само собой. Забот хватало и всяко приходилось. Но воспоминания остались самые светлые. У меня было действительно счастливое советское детство. Ты по причине юных лет ту пору не застал и, возможно, моего чувства не поймешь, но оно всегда со мной и меня греет.

– Я гораздо позже родился и о том времени только от бабушки знаю. И она тоже всегда хорошо отзывалась о советских временах.

– Ну вот видишь! – обрадовался Волченков. – Советские бабушки они такие! Взять мою. Боевущая! А уж патриотка, что называется, до мозга костей! В семнадцать лет, в сорок втором, отправилась на фронт и прошла всю Великую Отечественную. Боевых наград не сосчитать. Она у меня, пусть это пафосно звучит, из поколения героев. Я всегда ею восхищался.

И это вот с детства стремление помогать, защищать, спасать у меня тоже от бабушки. «Хоть наизнанку вывернись, но человека из беды выручи!» – не раз она говорила мне. И сама была бессребреницей, готовой последнее отдать. Тут я весь в нее. Может, даже с перебором. В 2014-м, когда нацисты Незалежной начали на Донбасс давить, я стал помогать раненым Донбасса: у меня в Приморье был небольшой бизнес (несколько придорожных кафешек), и почти весь доход я тратил на покупку лекарств, медикаментов, кое-какой медтехники, перевязочных материалов и переправлял все это по назначению. Самому же иной раз на сигареты не хватало. А потом, когда до Приморья докатилась волна беженцев, я отдал родительскую квартиру многодетной семье из Макеевки, продал хорошую машину, чтобы иметь возможность уехать в Донецк. Я оставил бизнес брату, сорвался с насиженного места, налаженной жизни и отправился добровольцем на Донбасс. Так велела моя совесть – мужчины и воина. Те же беженцы смеялись мне вслед. Мои поступки казались им глупыми. Самопожертвование пассионариев их веселило. Для меня же гореть за Россию – честь. Тем более что просто созерцать, как развиваются события, я не могу. Для меня это равносильно трусости. Позже я выражу эту мысль в стихе:

– …О войне нынешней ты стал писать недавно, после тяжелого ранения. Как я понимаю, по горячим следам военных событий, в которых участвовал.

– Правильно понимаешь.

– А когда вообще ты начал писать стихи?

– Я и не помню. Знаю, что очень давно. Любовь к стихам у меня от мамы. Еще в раннем детстве я с ее помощью учил стихи наизусть для развития памяти. Когда в пять лет освоил грамоту, стал читать стихи сам. Запоем. Ну, а в школе взялся за перо… Здесь тоже без мамы не обошлось. Она меня с азами стихосложения познакомила. В юности мама и сама надежды подавала. С пятнадцати лет стихи в местных газетах публиковала. В разных поэтических семинарах участвовала.

– Интересно, что за стихи ты в школе писал?

– Я плохо помню. Что-то о безмятежном детстве, природе – в Приморье она очень красивая, о любви, которой пока не знал и не понимал, ну и тому подобное, как оценила мои тогдашние стихотворные потуги мама, «гладкое, сладкое, в теплых носочках из верблюжьей шерсти». К счастью, в силу к тому времени уже немалой начитанности и у меня самого хватило ума понять, что мои рифмованные «опусы» к настоящей поэзии отношение если и имеют, то самое смутное и приблизительное. Поэтому стихи я забросил. Да и не до того стало. Начались в школе нелады: и в отношениях с одноклассниками наметился напряг, и учителя некоторые, мягко говоря, косо на меня смотрели, хотя и учился я в основном на пятерки. Но пацаном был неудобным и с остальной школьной массой не сливался. Да и как мог сливаться, если кумирами моими были революционеры-бунтари типа Фиделя Кастро и Эрнесто Че Гевары?

Короче, после восьмого класса решил я в школу больше не возвращаться и уехал к бабушке с дедом на Сахалин. Окончил там судоремонтное ПТУ, позже, уже в мореходке, выучился на моториста. Пошел по стопам деда, который много лет морю отдал.

– А после?

– И на судоремонтном заводе работал, и мотористом в порту на буксире. Нефтяником одно время на севере Сахалина трудился. А потом года три корреспондентом Сахалинского радио был…

– Романтика?..

– Какая, на хрен, Витек, романтика? Деньги зарабатывал на жизнь. Мама болела, помогал, как мог. Да и самому… В двадцать пять женился. Семью надо было содержать. А семью я любил, тыл семейный всегда ценил. Плюс семья брата, которому тоже помогал. Я уже в «Вагнере» служил, когда этот вот стишок у меня сложился:

– Я, Вергилий, тоже хотел после девятого класса на кого-нибудь выучиться. Не знал только, кем стать и где профессию получить. В городишке нашем никаких предприятий, кроме шахты да обогатительной фабрики. При шахте есть курсы по подготовке нужных ей специалистов. Но попасть туда непросто. Желающих много. А если приходишь в шахту подземным горнорабочим, то там опытные шахтеры тебя и без курсов всему научат. Только до восемнадцати лет на подземные работы нельзя. Да я и не рвался. Душа к шахте не лежала. Хотелось чего-то более интересного, значительного, возвышенного, что ли. Но теперь мне и в шахту дорога заказана… – в задумчивости произнес Витек. – И вот, Вергилий, отправился ты добровольцем на Донбасс. А там?

– Там, говоря официальным канцелярским языком, я поначалу «участвовал в боевых действиях» против украинских националистов в рядах ополченцев Донбасса.

– А где?

– Ой, Витек, да по всему Донбассу! В Славянске, Артемовске, в обороне Донецкого аэропорта участвовал, в Дебальцевской операции, в штурме Авдеевки, на горловском направлении воевал… Всего и не упомнишь. Я не раз на Донбасс приезжал, в разные годы воевал там. СВО – это уже, можно сказать, заключительная часть моей донбасской эпопеи. А ведь, кроме Донбасса, были у меня и другие «горячие точки». Та же Чечня, Осетия. Я, Витек, много воевал, но при этом, заметь, война никогда не была для меня самоцелью или способом заработка, как, скажем, у наемников – «серых гусей», как их еще называют. Участвуя в вооруженных конфликтах, я всегда был на стороне тех, кто защищал свою родную землю, свободу и независимость. А вообще, Витек, боевая составляющая моей биографии, если ее изобразить графически, будет представлять собой этакую прерывистую ломаную линию. Я то уезжал воевать, то возвращался в родные пенаты, занимался мирными делами, далекими от войны, но через какое-то время невидимая в глубине меня военная труба звала в новый поход. Я терял покой и сон, срывался с места, и все повторялось. К Донбассу я привязывался с каждым разом все сильнее, он становился еще одной моей «малой» родиной. И когда началась Специальная военная операция, я хотя бы по этой причине просто не мог в ней не участвовать. Как раз появилась возможность попасть в ЧВК «Вагнер», куда давно хотел, и я ее не упустил.

– А в «Вагнере»?

– В «Вагнере» я сразу почувствовал себя как дома. Компания оценила мой боевой опыт, возможности, и я быстро почувствовал здесь себя своим.

– Кем служил?

– Сначала водителем в бронегруппе. Потом перешел в штурмовики. И вскоре начались бои за Попасную. Вот, кстати, послушай, как они начинались:

– …Вергилий, а где труднее всего приходилось?

– На войне, в принципе, везде нелегко. Но иногда оказываешься на такой острой грани между «быть» или «не быть», что, когда чудом остаешься в живых, поневоле начинаешь считать тот день своим вторым рождением. Помню, как отстаивали в Донецке Вольво-центр. Еще до СВО. В тот день укры с утра пошли в накат[18]. На моем участке после предыдущих атак мы с напарником оставались вдвоем вместо целого отделения еще два дня назад. Маневрируя по позиции, отстреливались из того, что было под рукой: пулемета, гранатомета, пускали в ход ручные гранаты. Изворачивались, как могли. А когда дошло до того, что укропы стали запрыгивать в окопы, в ход пошли ножи. Позицию мы сумели удержать, хотя шансов почти не было. Этот весенний денек я и считаю своим вторым днем рождения…

– …Ты, Вергилий, о солдатах прямо-таки оды слагаешь!

– Потому что уверен, что они этого достойны. Ведь они за мир без войны жизни свои кладут. Их самопожертвование очень дорогого стоит. Они настоящие герои! Наверное, потому я и пишу о них несколько приподнято. Кому-то, возможно, это будет резать слух, но я такими видел их, чувствовал, воспринимал:

– Вергилий, а почему ты продолжаешь писать о войне? Ведь столько уже написано о ней в разное время! Больше, наверное, только о любви.

– Было бы, наверное, куда более странно, Витек, если бы я эту тему обошел. Война – значительная часть моей жизни, на моем теле и судьбе много ее кровавых отметин. И я не могу не говорить о том в своих стихах. А насчет «столько уже написано…». Да, написано! Но война, Витек, у каждого своя, неповторимая. Как и любовь. Поэтому и о войне, и о любви еще далеко не все сказано и спето. Потому и темы эти – неисчерпаемые, вечные. И часто тесно взаимосвязанные. Это, Витек, еще поэты былых времен подметили.

– …Вергилий, – спросил однажды Витек, – а тебе там, «за лентой», не встречался боец Николай Ефимович Сенчуков с позывным Спасатель? Говорят, я на него похож.

– Отец твой… Нет, Витек, не встречал. А давно он…

– Да почти год ни ответа, ни привета. На звонки не отвечает и сам не звонит. Где искать, не знаю.

– А этот телефон у тебя давно? – спросил Вергилий, показывая на мобильник, лежавший на сидушке между культей Витька.

– Мне его этой осенью волонтеры подарили. От старого моего ничего после прилета снаряда не осталось.

– Ну вот, а номера нового отец не знает.

– Точно! – пораженно хлопнул себя по лбу Витек. – Как же я сразу-то не допер? Какой же ты, Вергилий, умный!

– Не дурак, конечно. Но я еще и наблюдательный. И тебе советую это качество развивать. И воин, и поэт должны им обладать сполна…

Следуя совету Волченкова, Витек пытался писать стихи. Естественно, о любви к своей Беатриче в лице Светланы. Получалось вроде бы ничего, однако чего-то недоставало, не находило нужного места или что-то где-то не притиралось друг к другу. Пазл в органическое единство не складывался и стих не оживал. А поэтические боги Пушкин и Блок так и оставались вне досягаемости. Их стихотворения по-прежнему заходили в его душу, как к себе домой, словно жили в ней всегда, а собственные вирши боязливо жались в уголке, как незваные бедные родственники.

Когда Витек показал свои пробы пера Вергилию и пожаловался, что, как у Блока или Пушкина, у него не получается, Волченков, ознакомившись с его опусами, с усмешкой сказал:

– Не получается, как у великих? Надо же! С места в карьер хочешь догнать их? Лучше будь готов к тому, что этого, возможно, никогда не сбудется. Мастерству у знаменитых поэтов учиться, конечно, надо, но планку задирать до небес не сто́ит. И уж тем более ставить перед собой цель догнать и перегнать. Скромнее быть надо. Я вот довольно давно стихами занимаюсь, но и сейчас поэтом себя называть опасаюсь.

– А кем же ты тогда себя, стихи пишущего, видишь? – удивился Витек.

– Да так, стихотворцем-любителем средней паршивости, который пишет для своей души, может быть, души твоей или для души еще пары человек. И, поверь мне, это доставляет мне большое удовольствие. На эту тему я недавно написал шутливую «Песенку про бедного поэта». Там есть такие слова:

– А поскольку полжизни у меня прошло в войнах, могу уверенно заявить, что «я не поэт, а конченый солдат», – резюмировал Волченков, тоже, видимо, строкой какого-то своего стиха.

– Нет, Вергилий, ты в отличие от меня поэт, – запротестовал Сенчуков. – А я брошу это занятие! Не мое!

– Еще не начинал толком, а уже бросать собрался. Какой же ты боец? – укорил его Волченков. – А по стихам твоим… Тебе пока не хватает «зажигания», то есть какого-то толчка, запала, способных воспламенить, как любит выражаться наша уважаемая Ангелина Романовна, поэтические дровишки. Да и дровишки пока сыроваты. Со словом еще надо работать и работать. И, конечно, очень не хватает тебе по молодости лет жизненного материала, обычного человеческого опыта. Без его знаний, наблюдений, соков, ощущений, красок и эмоций стих лишен свечения жизни, схоластичен. Но опыт – дело наживное, хотя и небыстрое. Мне три десятка лет беспокойной тернистой жизни понадобилось. Впрочем, ты этот путь можешь пройти много быстрее, потому что начался он у тебя в высочайшем регистре.

– Ну, а сейчас, пока опыт у меня появится, о чем писать?

– Вот в процессе накопления опыта и поймешь, о чем, и найдешь свою главную тему.

Нет, не удовлетворился Витек таким ответом и остался в убеждении, что поэзия – это не его…

– Что-то ты, Витек, в последние дни какой-то смурной. Случилось что? – поинтересовался при очередной их встрече Волченков.

– Да нет. Просто депресняк накрыл. У тебя бывает?

– А то! Без депрессии, как без помойного ведра. И Вергилий с усмешкой продекламировал:

При ней, бывает, иной раз, и мысли очень нехорошие навещают.

– И как ты от них избавляешься?

– Вовремя вспоминаю, что я воин. А воину нельзя уходить раньше времени, не выполнив до конца своего долга перед Родиной, близкими, кого он призван охранять и защищать.

«Хорошо Вергилию! – позавидовал Витек. – А я вот не воин и вообще никто. Болтаюсь, как кое-что кое-где без рук, без ног. Как мне-то от черных мыслей спастись?» Но вслух ничего говорить не стал. Не хотелось, чтобы Юрий Никитич упрекнул: мол, чего ноешь, здесь большинство раненых рыбами, выброшенными из воды, себя чувствуют. А депрессия, утешал себя Витек, сама пройдет. Надо чаще хорошие стихи вспоминать – светлые, душевные, которых всякая чернота боится…

– …Я всегда сторонился партий и всяких общественных организаций. Я как тот кот из сказки Киплинга, который гуляет сам по себе. Но неизменно привержен был и остаюсь только своей Родине, кто бы там ею не правил. Правители приходят и уходят, а Россия остается. И я, ее сын, что бы ни случилось, остаюсь с нею… «За лентой», когда наступало затишье, я предавался сладким мечтам. Наступит, наконец, мир, я перестану мотаться по командировкам и войнам, остепенюсь, приобрету дом, осяду, заведу кошку или даже две, будут они петь мне свои песни в стиле «мур», а я блаженно засыпать под них… На деле же вон что получилось, – показал Волченков на свои культи. – Отправляясь на СВО, я, Витек, никак не думал, что так быстро «осяду». Допускал, что могу очередную дырку от пули получить. Не привыкать! Но чтоб вот так!.. И дома своего нет, как нет, и кошку завести не смогу, таким калекой будучи. Вот и получается: мы предполагаем, а Бог располагает…