Однажды в путешествиях своих по госпиталю на «золотой колеснице» Сенчуков обнаружил библиотеку. Располагалась она в самом конце коридора второго этажа, занимала две комнаты.

Одна, побольше, с высокими, почти до потолка стеллажами, заставленными книгами, была книгохранилищем. В меньшей комнате размещался у стены справочно-библиографический каталог с карточками в продолговатых выдвижных деревянных ящичках и рабочий стол библиотекаря с компьютером. У окна два стола и несколько стульев для посетителей. Еще на одном столе подшивки газет. На широком подоконнике горшки с цветами. Окна на четверть задернуты горизонтальными жалюзи от бьющего в глаза дневного солнца. Тихо, комфортно, по-домашнему уютно. Оказавшись внутри, Витек даже глаза зажмурил от удовольствия.

Из смежной комнаты ему навстречу вышла невысокая, чуть полноватая, средних лет, темноволосая, но уже тронутая сединой, хотя все еще миловидная женщина.

Библиотекарша, догадался Сенчуков и робко поздоровался.

– Добрый день! – откликнулась библиотекарша и сделала приглашающий жест рукой: – Прошу вас, молодой человек!

Библиотекарша заняла место за своим рабочим столом. Сенчуков остановил коляску рядом, не зная, что сказать.

– Хотите записаться?

– Да я мимо… Смотрю на двери – «Библиотека». Интересно стало… Я не думал, что в госпитале библиотека есть.

– А как же! Народу-то здесь вон сколько, и все грамотные. Как им без книг. Вот вас сейчас запишем, и еще одним читателем больше станет. Записываем?

Сенчуков кивнул.

Библиотекарша заполнила читательский формуляр, протянув ему, попросила расписаться.

Витек с трудом вывел три первые буквы своей фамилии, завершив чем-то наподобие росчерка. Закончив, спросил:

– А как вас звать?

– Ох, Виктор, извини, память дырявая стала! Ангелина Романовна я. Будем, наконец, знакомы, Виктор Николаевич.

– А вы лучше зовите меня просто Витек. Меня с детства все так кличут. И в госпитале тоже.

– Ладно, – не стала спорить Ангелина Романовна, – так даже лучше: короче и теплее. Но вернемся к нашим библиотечным делам. Какие книжки тебя интересуют? Приключения, фантастика, детективы или, может быть, про войну?

– Про Великую Отечественную у нас дома были книги. Разные. Мне очень нравились. И бабушка говорила, что эти книги по-настоящему правдивые, честные.

– Авторов помнишь?

– Симонов, Бондарев, Астафьев, Курочкин, Гагарин… ой, нет! Кажется, Гранин с кем-то еще. О блокадном Ленинграде…

– Очень достойные писатели! – сказала Ангелина Романовна. – Но они писали, так сказать, о днях давно минувших. А ведь появляются произведения и о современных войнах – той же Украине…

– О современных не читал. А про войну на Украине и читать необязательно. Она и так меня постоянно окружает, о себе напоминает и достает; я каждый день вижу ее в госпитале во всех ампутированных подробностях, хотя и «за лентой» не был никогда. Да и пацаны, которые ее прошли, такое рассказывают, что ни в одной книге не прочтешь и нарочно не придумаешь!

– Это да, – вздохнула библиотекарша и напомнила свой вопрос: – Так что все-таки будешь читать, Витек?

– Что-нибудь про любовь, про чувства, – смущаясь и опуская очи долу, попросил Витек, вспоминая Любимцеву.

– Понятно, – сказала Ангелина Романовна, на несколько мгновений задержав на Сенчукове усмешливый взгляд. – Настала юноше «пора любви и грусти нежной». В таком случае надо поискать «дровишки» для любовного костра. – И уже в дверях хранилища спросила: – А в каком предпочтительно жанре: стихи, проза?

– Лирика!

– Что ж, исчерпывающе, лирика есть в любом жанре, а весной она и вовсе везде и всюду.

Библиотеку Сенчуков покидал с десятком книг поэтической и прозаической лирики. Набрал бы и больше, да со словами: «Не жадничай», – пресекла библиотекарша.

Начать Витек решил с прозы. Проще она казалась. Ни рифм тебе, ни других хитросплетений стихосложения. А лирическая проза хороша еще и тем, сказала Ангелина Романовна, что, как правило, нет в ней крутых сюжетных зигзагов, а вызывает интерес и волнение она прежде всего психологической глубиной, извивами душевного состояния и переливами чувств героев. И добавила, что лучше всего из русских классиков убедят в этом Тургенев и Бунин.

Взятый в библиотеке тургеневский сборник открывала повесть «Первая любовь». Уже само ее название призывало и располагало к прочтению. Витек охотно последовал этому призыву.

Небольшое, в книжную страничку предисловие он осилил моментом, без помех. Но дальше, когда, собственно, и пошло повествование от лица записного холостяка, вспоминающего о своей первой любви, начались проблемы.

«Мне было тогда шестнадцать лет. Дело происходило летом 1833 года… Я готовился в университет…» – попытался продолжить чтение Витек и почувствовал сильную головную боль. Снова давала знать о себе полученная в результате того же прилета американского снаряда контузия. Буквы скакали и расплывались перед глазами, книжные строки наскакивали друг на друга, слипались, потом разбегались. Витек никак не мог сосредоточиться. Кое-как одолев одну страницу первой главы, Витек почувствовал себя страшно усталым и разбитым. Будто вагон угля разгрузил.

На утреннем обходе Сенчуков пожаловался Реутову. Тот немедленно повел его в неврологическое отделение. Невролог осмотрела, сказала, что от контузии можно и не такого ожидать, и выписала кучу лекарств. Любимцева отправилась их получать, но вскоре вернулась удрученной: на данный момент в госпитале нужных лекарств не оказалось, а когда появятся – неизвестно.

– Ничего, Витек, мы что-нибудь придумаем, – пообещал Реутов.

На следующий день он принес прописанные неврологом таблетки и капсулы (купил в аптеке на свои деньги), а Любимцева разжилась у знакомых медсестер ампулами для уколов. Началась борьба с очередными осложнениями – теперь уже контузии.

А пока суть да дело, Витек решил проверить, повлияла ли она, окаянная, на поэтические строки.

Открыв томик Лермонтова, осторожно, словно ступил на зыбкую болотистую почву, стал читать:

Никаких нежелательных побочных эффектов. Поэтические строки выстраивались на бумаге строфа за строфой, как солдаты на плацу, ровными стройными четкими рядами. Стихи входили Витьку в душу и сердце легко, свободно, как себе домой, и так же без всяких затруднений прочно закреплялись в его памяти.

Может, стих коротковат? Мозг не успел отреагировать, как в прошлый раз, когда читал прозу. Витек отложил Лермонтова, взялся за Блока. Перелистав, наткнулся на «Незнакомку». Это стихотворение было раза в три длиннее и для эксперимента вполне подходило. Но, взявшись за чтение, Витек забыл обо всем на свете, околдованный его волшебством. Читал и чуть ли не воочию представала его глазам эта загадочная женщина-видение:

Сенчуков продекламировал стихотворение раз, другой, уже собрался сделать это по третьему кругу, но услышал недовольный голос Яресько, кровать которого находилась к нему ближе других:

– Витек, хватит бубнить, спать мешаешь!

И правда. Увлекшись, Витек не заметил, что читает вслух. Причем довольно громко. Он вздохнул, отложил книжку и попытался заснуть. Но что-то не давало ему. Витек повозился на койке, перекатился с боку на бок, пытаясь принять удобную позу, и вдруг понял – с чтением стихов ушла из него боль. Удивительно, но выступали они как бы в роли некого психотерапевтического обезболивающего. А когда понял, почувствовал, чего с ним давным-давно не бывало в жизни «после», необычайную легкость во всем своем существе. Сознание стало заволакиваться убаюкивающей пеленою, пробиваясь сквозь которую, Витька́ еще какое-то время, пока окончательно не впал он в сонное забытье, догоняли, словно с небесного хорала сходящие, звучные певучие слова:

Контузия вскоре отступила и от прозы. Словно наверстывая упущенное, Сенчуков запоем прочитал лирическую прозу Тургенева, «Темные аллеи» Бунина. А там дошла очередь и до Паустовского, и до еще более современных авторов-лириков. Библиотека стала одним из любимейших в госпитале мест Сенчукова, а сам он сделался заядлым книгочеем.