Начавшийся год Сенчуков встретил с некоторым оптимизмом. Немало этому способствовали устроенные ему именины с добрыми пожеланиями и подарками. В первую очередь коляской от командующего и радиоприемником. Если приемник очень скоро стал предметом общего пользования палаты № 308, то коляской Витек владел безраздельно и берег ее пуще глаза.

Во-первых, потому, конечно, что другой такой коляски в госпитале не было. Имелись в большинстве своем старые и весьма примитивные каталки ручного привода. Двигаться подолгу в них было маятно, и использовали их пациенты в основном для посещения врачей и процедурных кабинетов.

На одной из таких каталок с момента появления в госпитале передвигался и Сенчуков. Безногому и однорукому Витьку подходила она плохо. Без посторонней помощи он передвигаться на ней не мог. Даже в коридор выбраться, не говоря уж о походах во врачебные или процедурные кабинеты, столовую, холлы с телевизором, курилку или другие места общего пользования. Обычно везли туда санитары, нянечки или медсестры. Нередко и выздоравливающие раненые. Пытался Витек управляться и сам, но получалось плохо. Одной-единственной, да к тому же усеченной рукой сложно было и в движение коляску приводить, и управлять ею. Она не слушалась, рыскала по сторонам, а то и вовсе норовила развернуться вокруг своей оси.

Подарок командующего стал для Сенчукова настоящим спасением и решением целого букета инвалидных проблем. В том числе и психологических. Во всяком случае уже сам вид этого чуда инвалидной техники и осознание того, что именно он, Витя Сенчуков, является отныне полновластным его хозяином, поднимали парня в собственных глазах, придавали уверенности. И все сильнее с каждым днем Витек воспринимал коляску как бы собственным продолжением (или себя ее продолжением), единым с ним организмом. Отчего ему даже казалось, что еще немного, и он вновь начнет обретать ноги.

Отмечая удивительную слитность Сенчукова с коляской, Яресько шутил:

– Ты, Витек, в кресле своей «золотой колесницы» кентавром смотришься.

– Не, Жора, – не соглашался Чумичев, – он в ней больше на киборга похож.

А Светлана, массируя Сенчукову плечи, с улыбкой до ушей заявила:

– С этого момента я буду звать тебя Кентаврик! Классно!

Витек не обижался. Ему даже льстили сравнения с этими мифологическо-фантастическими существами. Он и сам начинал чувствовать себя им сродни.

Витек быстро освоил новую коляску и с блаженной улыбкой раскатывал по госпиталю, испытывая наслаждение от возможности самостоятельного передвижения и непередаваемой свободы и независимости, какую они ему давали.

Посмотреть на чудо-коляску приходили в палату № 308 ампутированные со всего хирургического отделения. На какое-то время она стала центром их заинтересованного внимания, госпитальной достопримечательностью.

Но кое для кого и предметом черной зависти.

Снова дал знать о себе мордатый контрактник, достававший Витька́ своими издевками, которые становились все более злыми и гнусными. И в конце концов дело дошло до открытого конфликта.

Случилось это вскоре после появления у Сенчукова генеральской коляски. Вечером после ужина Витек отправился на «золотой колеснице» в холл своего этажа посмотреть телевизор. Холл был полон. Скоро должна была начаться большая новостная программа. Все диваны и кресла уже заняты. Но Витька́ это не беспокоило. Он и так сидел в прекрасном комфортном кресле. Оставалось найти место, куда приткнуть коляску. Заметив свободный пятачок, Сенчуков протиснулся туда. И обомлел. В кресле, к которому он «причалил», вальяжно развалился мордатый контрактник.

Завидев Витька́, он оскалился ничего хорошего не предвещавшей желчной улыбкой.

– А-а, генеральский прихвостень пожаловал. Катафалк-то твой цел еще?

Витек промолчал, а контрактник продолжил глумливо:

– Хорошие вещи до настоящих участников боевых действий не доходят, а достаются разному непонятному сброду, – зло стукнул он кулаком по подлокотнику сенчуковской коляски. – Даже таким вот обрубкам, никакого отношения к войне не имеющим. – Контрактник всем телом развернулся к Витьку и ехидно бросил ему в лицо: – Ты, Витек, гораздо лучше смотрелся бы где-нибудь в подземном переходе у вокзала или на барахолке среди попрошаек. Хорошо бы подавали! А ежели еще и бабеху, такую же инвалидку себе под стать нашел бы, то и вовсе – тушите свет – как сыр в масле катался бы!..

Насмешник говорил нарочито громко, чтобы слышал весь холл, рассчитывая, что выпад этот присутствующие поддержат дружным смехом.

Смеха не последовало. Повисла напряженная тишина. Лицо Витька стало белым, как больничная наволочка. Внезапно он выхватил из бокового кармана кресла недавно распечатанную бутылку сока и, как гранату, швырнул ее в контрактника. Бутылка попала охальнику прямо в лоб, и сок из нее стал растекаться по лицу, шее, плечам.

Опешивший от неожиданности обидчик Витька́ несколько секунд молча наблюдал, как стекают по нему струйки сока, потом, опомнившись, схватился за костыль и завопил:

– Да я, гаденыш, щас последнюю твою конечность отшибу!

Он замахнулся костылем, но больше ничего сделать не успел. Костыль отобрали, злого насмешника скрутили, утихомирили и посоветовали представить себя самого среди бомжей и попрошаек. Мордатый поспешно и позорно ретировался.

С тех пор Сенчукова он больше не донимал и старался вообще ему на глаза не попадаться. А если случалось им пересечься, отворачивался или делал вид, что знать не знает этого пацана. А потом и вовсе бесследно исчез. По слухам, его засекли пьяным и отчислили из госпиталя за нарушение режима.

Большая ценность «золотой колесницы» для Сенчукова заключалась, ко всему прочему, еще и в том, что с ее помощью заметно расширялись горизонты его вроде бы предельно ограниченного больничного пространства. Легкая на ходу и подвластная в управлении однорукому инвалиду, маневренная, не требующая физических усилий, «колесница» давала возможность проникать в самые потаенные уголки огромного семиэтажного здания госпиталя, открывая всякий раз Витьку что-то ранее незнаемое.

Каждое утро Сенчуков выкатывался на «колеснице» из палаты в длинный коридор своего этажа и начинал «объезд территории». Витек изъездил госпиталь вдоль и поперек, благодаря лифтам побывал на всех его этажах. Увидел он своими глазами свободные от хирургической работы сверкающие нержавейкой и хромированным металлом операционные, которые от многочисленных в них приборов различного назначения походили на кабины космических кораблей, реанимационные залы, ординаторские, процедурные кабинеты, где властвовали медсестры, кабинеты врачей…

Госпиталь при ближайшем рассмотрении оказался целым миром со своей особой жизнью, атмосферой, особенностями специфического медицинского бытия.

Путешествуя на своей «колеснице» по этажам, Сенчуков находил немало интересного, а иной раз и просто неожиданного для такого рода заведения.

Совершая очередной «объезд», Сенчуков с удивлением обнаружил даже крохотную часовенку. Она располагалась отдельно от основного больничного корпуса, но была связана с ним недлинной крытой галереей, по которой можно было свободно проехать на коляске. Часовенка маленькая, но уютная. Она не имела алтаря, но по всем четырем ее внутренним стенам были развешаны иконы с ликами святых угодников. Одну из них поправлял стоявший спиной к Сенчукову человек.

– Здравствуйте! – нерешительно поприветствовал его Витек.

Человек обернулся, и Сенчуков увидел мужчину лет пятидесяти – среднего роста, с окладистой седеющей бородой, в черной рясе и с большим крестом на груди, судя по всему, священнослужителя.

– День добрый, сын мой! – располагающе улыбнулся священник. – Проходи! Что привело тебя в это святилище?

– Я случайно… – растерялся Витек.

– Случайно к Богу не приходят, – строго и наставительно сказал священник, но тут же смягчил тон. – Однако он принимает в свои объятия любого, кто готов возлюбить всех и мир, который Бог создал для всех. Что тебя гложет, сын мой, какие проблемы одолевают?

Витек замялся, не зная, как облечь в нужные слова свою главную сейчас проблему. Наконец, признался, что не знает, как ему такому жить дальше. Священник, окинув его взглядом, сказал:

– Не ты один, сын мой. Большинство тех, кто здесь лечится, об этом думают.

– И к чему приходят?

– Как говорится, сколько людей, столько и мнений, – уклонился от прямого ответа священник.

– А вы, батюшка, что об этом думаете?

– Ты крещен, сын мой? – задал встречный вопрос священник.

Витек покачал головой.

– Тогда, полагаю, тебе надо сначала обрести себя в вере к Богу и, следуя первой и главной библейской заповеди, «возлюбить Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим и всею крепостью твоей»[11]. Хотя и про вторую заповедь, тесно с нею связанную, «возлюби ближнего, как самого себя», забывать не надобно. А уж, возлюбив, двигаться с чудодейственной помощью Всевышнего дальше по пути исцеления и укрепления тела и духа твоего.

– Но как возлюбить. Что для этого надо?

– У каждого сие таинство свое свершается, душой подсказанное. Притом, однако, обязательно душой чистой, незамутненной, грехами не оскверненной.

– А когда и как я пойму, что таинство это свершилось?

– Сие мне неведомо, – пожал плечами священник. – Придет срок, Господь сам подаст тебе знак.

– Какой?

– Не знаю. Но ты это обязательно почувствуешь и поймешь.

– А если он знака не подаст? – не унимался Сенчуков.

– Значит, ты еще не готов возлюбить Господа, и надо еще усерднее продолжить очищение от грехов своих и прегрешений. – Священник открыл застекленную дверцу невысокого книжного шкафа в углу часовни, взял с полки небольшого формата томик с крестом на переплете и протянул Сенчукову: – А пока вот возьми. Здесь азы и основы нашей православной веры. Ознакомишься – приходи. Продолжим знакомство.

Поблагодарив, Сенчуков развернул коляску и собрался, было, в обратный путь, но услышал за спиной:

– Подожди! Мы ж ведь так и не познакомились. Как тебя звать?

– Витя, Виктор Сенчуков.

– Наслышан… А меня отец Михаил. Заходи! Продолжим знакомство…

Но следующая их встреча состоялась нескоро. Да и не тянуло Витька́ в эту Божию обитель. Книжку, которую вручил ему батюшка, читал. Местами с интересом. Но в душу глубоко как-то не проникало. Будто сама душа и не пускала. Многое было непонятно. И в первую очередь про любовь. К «возлюби ближнего как самого себя» вопросов не было. Светлану Сенчуков любил даже больше, чем самого себя. Она действительно была для него богом, его личным богом. Но никак Витек не мог себе представить, как можно «возлюбить» безоглядно, безотчетно, безоговорочно, беззаветно, всеми, в общем, «фибрами» своими некое непонятное абстрактное существо, которое и увидеть-то чуть ли не под страхом смерти невозможно и недопустимо? Да еще, как того требует Евангелие, отдавать в этой любви всего себя.

И вспоминалась Сенчукову песня о калеке-художнике, услышанная на предновогоднем концерте, которого Бог создал без рук и ног, а тот все равно преданно и жертвенно любил Создателя, прощая ему жестокое свое уродство и непоправимую ущербность.

Выходит, отец Михаил призывал «возлюбить» именно такого Бога – жестокого, немилосердного и плюс к тому предельно эгоистичного?

Когда Сенчуков поделился с Яресько своими сомнениями по поводу любви к Богу во имя желания некого наивысшего блага, Жора сказал:

– Чую, отцом Михаилом пахнет. Успел и тебе религиозной лапши навешать? Ты, Витек, не сильно-то его слушай.

– И про грехи тоже?

– Да какие грехи в твои юные годы? Ты и нагрешить-то не успел. А то, что поп говорит, дели на шестнадцать. Он тебе еще и не такого нагородит! Меня, например, уверял, что надо раствориться в любви к Богу без остатка как в некой космической субстанции, где любовь из простого земного чувства превращается в особое состояние, сродни гипнотическому трансу, и образ жизни.

– Короче, – подал голос со своей койки Чумичев, – там, в горних высях, земная «конопля» любви превращается в «опиум для народа», который земные попы распространяют в массах, чтобы легче их одурманивать было и управлять.

– А еще некоторые утверждают, что в окопах атеистов не бывает? – деланно удивился Говоров. – Так вот же они, злостные окопные атеисты! – вскинул он руку в сторону Чумичева.

– Можно подумать, Иваныч, что ты глубоко верующий.

– Глубоко вряд ли. Все-таки с рождения значительную часть прожил в атеистической стране, где все было с точностью до наоборот. Но и тогда, и сейчас чувства верующих я не задевал.

– Так и мы не задеваем, – сказал Жора. – Мы ж не о вере и верующих речь ведем, а о чиновниках при ней.

– Ну, тогда ладно, – «смилостивился» Говоров и, уже посерьезнев, повернулся к Сенчукову: – А ты, Витек, к Жоре с Женькой все-таки прислушайся и с попом нашим Михаилом особо не якшайся. Скользкий он…

Это Витек и сам понял. Поэтому совет принял без вопросов. Благо, и без часовни в госпитале было на что обратить внимание.