Отойдя ото сна, как и предписывал больничный распорядок, в семь утра Витек обнаружил, что в палате он проснулся первый, чему весьма удивился, поскольку раньше всех вставал обычно Иваныч. Но сегодня от его «плацкарты» доносилось характерное с легким присвистом похрапывание, а сам он, подложив под щеку ладони, оставался недвижим. Остальные тоже, проведя, наверное, бурную праздничную ночь, спали сном праведников.

«Пусть!» – тепло улыбнулся Витек и стал самостоятельно осуществлять подъем. Процедура была для него пока еще непростой, но он уже научился обходиться без посторонней помощи, как и перемещаться с койки на коляску и обратно.

Да, за месяцы пребывания в подмосковном госпитале Сенчукову пришлось многое постигать заново – в прежней жизни совершенно обычное и привычное, часто на инстинктивном уровне, а в нынешнем положении требующее выработки особых навыков.

Тот же прием пищи или водные процедуры по утрам и перед сном, осуществлять которые поначалу без посторонней помощи не было Витьку никакой возможности.

Много хлопот доставляла тяжелораненым на первых порах и туалетная проблема. Как грустно шутили в курилке по этому поводу они сами (особенно подвергшиеся парной ампутации нижних или верхних конечностей): «Главное нашему брату-ампутанту, когда приспичит, вовремя снять штаны, а потом чистыми и сухими вернуть их на место».

Усугублял проблему такой немаловажный этический момент, как половая принадлежность младшего медицинского персонала госпиталя, состоявшего из молодых и среднего возраста женщин, в то время как подавляющее большинство пациентов хирургического отделения были мужчины до тридцати и чуть за тридцать лет, значительная часть которых действительно не могла самостоятельно справиться с естественными физиологическими потребностями. Все эти «утки», памперсы, умывания, кормления с ложечки, как младенца, и даже сопровождение в туалет, где нянечки и медсестры без всяких шуток в буквальном смысле следили, чтобы у их беспомощных подопечных белье и штаны после туалета оставались сухими и чистыми, было частью их повседневной работы. Возможно, и не очень приглядной, но необходимой.

Со временем к этому раненые привыкали, да и сами начинали мало-помалу себя обихаживать, но сначала ощущение физической беспомощности отзывалось по всему их существу, даже там, где и существа-то уже не было, а также в сердце и сознании с такой режущей остротой, что, казалось, даже мучительные фантомные боли легче было перенести.

Сенчуков помнил, какие душевные мучения еще там, в первых госпиталях, доставляла ему больничная бытовуха. Но одна за другой шли операции. Операции тяжелые. Витек находился на грани жизни и смерти, то теряя сознание, то приходя в него, и было не до душевного и этического дискомфорта. Ощутимо оно давало о себе знать здесь, в Подмосковье. И если бы не Светлана и не сопалатники, всячески помогавшие ему, беспомощному, эту бытовуху преодолеть, Витьку пришлось бы гораздо хуже, чем он это перенес. А сейчас, да еще с такой чудо-коляской, – не жизнь, а малина!..

Умывшись, приведя себя в порядок, Сенчуков вернулся к койке заправить постель. Привычку эту привил с детства Витьку отец, уважавший порядок во всем. Осталось взбить подушку, как вдруг Витек обнаружил под ней пакет с разноцветными узорами, похожий на тот, в котором Светлана вручала два дня назад ему подарок на день рождения.

Витек перевернул пакет. На койку выскользнули пластмассовая коробочка с миниатюрными дорожными шахматами, плитка шоколада «Гвардейский» и искрящаяся блестками новогодняя открытка.

«Дорогому Витеньке-Зайчику, который не по своей вине попал под злой военный трамвайчик, от Снегурочки Любимцевой с любовью и пожеланием всего самого доброго и прекрасного. Пусть отныне беды и невзгоды обходят тебя стороной, и солнечным будет по жизни твой путь.

Обнимаю-целую, твоя Светлана».

Растроганный Сенчуков поднес открытку к носу и почувствовал знакомый симбиоз тонкого аромата Светланиного парфюма и больничных запахов, исходивших от нее. Поцеловав открытку, Витек спрятал ее в тумбочку и направил коляску в коридор.

Встретила его здесь непривычная для этого времени суток пустота и тишина. Сенчуков проехал по коридору из конца в конец – ни души! Заглянул в одну из палат: такую же, как и их 308-я, четырехместную. Спят ее обитатели молодецким сном – только храп стоит! Решил посмотреть, что делается в актовом зале? Как и больничные коридоры, он тоже был пуст, если не считать уборщицу тетю Зину. Она сметала веником в совок ленты серпантина, мишуры, елочного дождя, разноцветного конфетти и сердито бурчала:

– А намусорили, а насвинячили!..

– Здравствуйте, теть Зина! – поприветствовал ее Сенчуков.

– И тебе не хворать, милок! – кряхтя, разогнулась уборщица и спросила, признав Витька: – А ты чего тут блукаешь ни свет ни заря? Вся ваша братва вон отсыпается. Целую ночь отрывались – умаялись.

– Я, теть Зин, еще до курантов спать лег – выспался.

– И правильно, – одобрила уборщица. – От этих козьих плясок на лугу, которые тут под Новый год изображали, проку никакого, а вот вред может быть.

– Да какой вред-то? – засомневался Витек.

– А вдруг у кого-то из раненых от этих скачек швы начнут расходиться или что еще после операции случится! Вам покой предписывают доктора, а вы скачете, как оглашенные. Так и до беды недалеко.

Витек спорить не стал. Тетя Зина работает в госпитале давно, всякое видала. Может, и правда… Он лишь поинтересовался:

– И когда все тут закончилось?

– Часикам к шести утра. Последних гуляк я уже чуть не шваброй по палатам разгоняла. А ты, значит, всю новогоднюю тусовку благополучно проспал? И молодец! Иди еще подремли. Сегодня никаких плановых приемов и процедур явно не будет. Но завтра-послезавтра все по новой завертится…

Тетя Зина как в воду глядела. Через пару дней госпиталь функционировал в обычном режиме, и привычная жизнь его, где в едином потоке сливались и переплетались тьма, свет, боль, радость, тоска, надежда и безнадега, продолжила свой бесконечный бег.