Тридцатого Сенчуков проснулся, когда окна были еще зашторены ночной теменью, и с удивлением обнаружил, что остальные, кроме него, уже на ногах. Говоров с Яресько вообще отсутствовали, а Чумичев сидел за общим столом и словно ждал его пробуждения. Увидев, что Витек проснулся, Женя поспешил к нему.

– Как спалось? – спросил на ходу.

– Прекрасно!

Витек действительно чувствовал себя замечательно: хорошо выспавшимся, бодрым. Коляска так и стояла возле его койки, уткнувшись передком в тумбочку, что делало ее похожей на преданную собаку, сторожившую хозяйский покой. Витек протянул руку и погладил коляску, как живую собаку. На миг Витьку показалось, что она благодарно вильнула несуществующим хвостом и только что не гавкнула.

– А где народ? – спросил Сенчуков.

– Да кто где, разбежались по своим делам, – уклончиво ответил Чумичев. – А мы с тобой, пока суть да дело, пойдем, искупнемся, в порядок себя приведем. Света нам тут бельишко свежее приготовила, полотенце банное. Тебе сегодня надо сиять чистотой. День, помнишь, какой?

– Тридцатое декабря.

– И?

– Да день рождения же! – хлопнул себя по лбу Витек.

– Именно! Так что погнали марафет наводить, пока народ госпитальный в преддверии Нового года в душ не ломанулся.

Душ был свободен. Помылись без помех. Чумичев обработал Сенчукова как заправский банщик, за что Витек был ему очень благодарен.

Когда они вернулись в палату, Говоров с Яресько были уже там и занимались странным, как показалось Витьку, делом: Говоров выгружал из холодильника вчерашние деликатесы и напитки и складывал обратно в рюкзак, который держал раскрытым перед собой Яресько.

– А с этим как? – достал напоследок литровую бутылку коньяка Иваныч.

– Радкевич же говорил вчера, что это его любимый продукт.

Застегнув снова почти битком набитый рюкзак, – Жора закинул его за плечо и пошел к двери.

– Куда вы?

– Витек, потерпи, в обед все увидишь и узнаешь, сказал последовавший за Жорой Говоров.

В обед, так в обед – Витек не стал дальше допытываться, что за тайну от него скрывают. У него было занятие важнее: испытание и освоение новой коляски. Под бдительным наблюдением Чумичева и удивленными взглядами снующей по госпитальному коридору больничной публики Сенчуков то разгонял коляску, то тормозил, то ехал прямо, то закладывал лихие виражи, катил то передом, то задом… При этом водителем Витек оказался весьма ловким, увертливым: ни разу ни в кого не врезался, не сшиб. Появившийся в коридоре мастер по ортопедическому оборудованию Семен, понаблюдав некоторое время за ним, тормознул Витька́, подытоживая:

– Азы освоил, молодец! Реакция прекрасная! Остальное даст практика и опыт. Старую колымагу можешь сдать хоть сейчас.

– Так сейчас мы тебе ее и пригоним, – сказал Женя Чумичев.

До обеда оставалось немного. Но с его приближением время словно бы замедлило свой ход. А так хотелось Витьку́ поскорее узнать, куда понесли «тактический» рюкзак цвета хаки с продуктами – продуктовое приложение к коляске от командующего Жора с Иванычем, что за сюрприз приготовили? И Светлану что-то с самого утра не видно…

Сенчуков посмотрел на круглые настенные часы над изголовьем Говорова. Уже пятнадцать минут, как по расписанию обеденное время, а он здесь, в палате, в полном одиночестве ждет неизвестно чего.

Наконец, появился Чумичев, быстро проверил, все ли в порядке с коляской, как чувствует себя в ней ее хозяин, не жмет ли где ему, не давит, не нарушает ли комфорт. А, убедившись, что все нормально, коротко бросил:

– Заводи! – Но тут же предупредил: – Только не газуй! А то мне, костыльному, за тобой, мобильным, не угнаться.

Витек согласно кивнул и взялся за пульт. Столовая находилась этажом ниже, куда они спустились на лифте. Но до него и после, выкатившись на простор столовского этажа, Сенчукову стоило больших трудов сдерживать прыть, чтобы следовать пожеланию Чумичева.

Вот и распахнутая настежь дверь столовой. Входят-выходят раненые – кто на колясках с ручным приводом, кто на костылях, и очень редко кто на своих двоих. Витек хотел было направить свою колесницу в знакомые двери, но Женя, даже не глянув в их сторону, прошел дальше. Витек удивленно покатил за ним. Метров через пятнадцать Чумичев остановился еще перед одной дверью, гораздо более уже и ниже, почти незаметной из больничного коридора. Женя постучал, и она тут же открылась. Прямо перед собой Витек увидел улыбающуюся Светлану. Медсестра отступила от двери, жестом приглашая войти.

Витек самым малым ходом въехал в помещение и замер. Значительно меньшее по габаритам, оно было отделено от основного перегородкой, на правой стороне которой виднелась еще одна небольшая дверь. Помещение украшали развешенные по стенам разноцветные гирлянды, шары, бумажные снежинки и разная другая мишура. В углу стояла наряженная елка. Из светильников под потолком струился мягкий люминесцентный свет. На большом ватманском листе, прикрепленном к перегородке, красовался портрет радостно улыбающегося именинника, к которому прильнули с боков Дед Мороз и Снегурочка, внешностью очень похожие на Любимцеву и Говорова. А по нижнему полю ватмана хоровод разноцветных букв вытанцовывал поздравление: «С Новым Днем рождения, Витек!» Все было очень красиво, празднично и трогательно.

А середину этого помещения занимал длинный, от одного его края до другого, сервированный стол, на котором красовались, в том числе, и деликатесы, присланные командующим. За столом Витек увидел знакомые все лица: Радкевича с Реутовым, Светлану, Говорова с Яресько и даже… психолога Элеонору Викентьевну.

При появлении Витька́ присутствующие немного вразнобой, но дружно грянули: «С днем рожденья, Витек!.. С днем рожденья, Витек!.. С днем рожденья тебя, Витя наш Сенчуков!»

Не ожидавший такого приема Витек засмущался, а Радкевич скомандовал:

– Сенчуков, давай-ка сюда! Твое место сейчас здесь, – похлопал он по спинке свободного стула рядом с собой.

Витек с сожалением посмотрел на сидящую против начальника отделения Светлану (он бы предпочел устроиться рядом с ней) и послушно покатил к указанному месту. Пока Витек огибал на коляске стол, Радкевч, отодвинув стул, образовал около себя крохотный коридорчик, достаточный для того, чтобы коляске протиснуться вплотную к столу.

Едва Сенчуков успел совершить этот маневр, как потайная дверь снова открылась, и на пороге возник собственной персоной начальник госпиталя. Присутствующие разом поднялись с мест и застыли, обратив взоры к Лучинецкому.

– Здравствуйте, товарищи! – поприветствовал генерал. – Садитесь, вольно!

– Никандр Васильевич, сюда, пожалуйста, поближе к имениннику, – пригласил на свою сторону стола Радкевич. А когда тот оказался рядом, показал на пустующий стул между собой и Элеонорой Викентьевной.

– Что-то далековато от именинника, – недовольно пробурчал генерал и тоном, нетерпящим возражений, предложил: – Давай-ка сделаем рокировочку – поменяем вас с Сенчуковым местами!

В результате Витек оказался бок о бок с начальником госпиталя.

– Товарищи, – поднялся Радкевич, – мы собрались здесь по замечательному поводу: у одного из пациентов хирургического отделения нашего госпиталя, без преувеличения, уникального пациента, Виктора Сенчукова, вы все его, разумеется, хорошо знаете, сегодня день рождения, ему исполняется…

– А это что такое? – перебил Радкевича генерал, обративший, наконец, внимание на стол с запрещенными деликатесами и литровой бутылкой дорогого коньяка в центре стола.

– Это холодные закуски, – сказал начальник хирургического отделения. – Чуть попозже горячее подадут. А на десерт торт.

– Какие, к черту, закуски? Все эти разносолы и деликатесы запрещены правилами внутреннего распорядка госпиталя! Старший по палате, палатная медсестра, лечащий врач и, наконец, начальник отделения разве этого не знают?

– Позвольте пояснить, товарищ генерал-майор? – попросил Говоров.

– Ну!

– Дело в том, что ни Сергей Александрович, ни Светлана Андреевна, ни обитатели палаты триста восемь не имеют к этому никакого отношения. Нарушение правил внутреннего распорядка госпиталя допустил командующий военным округом.

– Что?! – несказанно удивился Лучинецкий. – Это как прикажете понимать?

– Как подарок, – невозмутимо сказал Иваныч. – Командующий, сами знаете, проникся к Сенчукову чуть ли не как к родному человеку, и вот на день рождения преподнес ему замечательный подарок – современную коляску на электрическом ходу. Вы только взгляните на нее.

– Да вижу, вижу и, наверное, еще не раз увижу. Но причем здесь все эти закуски? – обвел генерал стол рукой.

– А это как бы приложение к основному подарку – коляске: армейский тактический рюкзак цвета хаки с продуктовым набором.

– Коньяк тоже из этого «набора»?

– Разумеется! И обратите внимание, товарищ генерал-майор, какой коньяк! Напиток для избранных!

– Каких «избранных»? – не понял Лучинецкий. – Сенчукова, что ли?

– Я не пью, товарищ генерал, – сразу открестился Витек.

– Нас тоже к избранным отнести трудно, – сказал Говоров. – Остаетесь, товарищ генерал-майор, только вы с полковником Радкевичем.

– Но как охрана-то пропустила?

– Все, как полагается, Никандр Васильевич… – Говоров достал из заднего кармана рюкзака какие-то бумаги на фирменном бланке и стал читать одну из них: «…Не имея возможности сделать это самому по причине служебной командировки, я поручил передать подарки по назначению подполковнику Шубникову». Ну, а означенный офицер вчера все передал в целостности и сохранности при соблюдении всех формальностей. Соответствующий приемо-сдаточный акт за подписями Шубникова и Радкевича имеется. Вот, пожалуйста… – Говоров протянул акт через стол начальнику госпиталя.

– По бумагам – да, порядок, – пробежав его глазами, – согласился тот. Но неужели никто не посмотрел, что на самом деле внутри этого шмурдяка?

– Ага, – расплылся в улыбке Радкевич, – хотел бы я посмотреть на того сумасшедшего смельчака из нашей охраны, который рискнул бы заглянуть в опечатанный в канцелярии командующего рюкзак?

Лучинецкий ответно хмыкнул, но тут же спросил:

– Но почему я узнаю последним?

– Вчера вас в госпитале не было, а сегодня еще не успели поставить в известность, – пояснил Радкевич.

– Но как же все-таки с этим? – не унимался Лцчинецким, обводя рукой стол.

– Так вот!.. – продолжил чтение Говоров: «Пользуясь случаем, поздравляю начальника госпиталя Никандра Васильевича Лучинецкого, начальника хирургического отделения Дмитрия Ильича Радкевича и в их лице весь профессиональный коллектив госпиталя с наступающим Новым годом!..» Дальше всякие благие пожелания и… «Прошу принять небольшие предпраздничные презенты, которые вы с Сенчуковым найдете в рюкзаке. Помяните тех, кто отдал свои жизни на полях сражений, а также поднимите бокалы за бойцов выживших, которые восстанавливают силы и здоровье в военных госпиталях».

Лучинецкий чуть не вырвал бумагу из рук Говорова, молча перечитал и облегченно, словно камень с души свалился, сказал:

– Ну, тогда это меняет дело! Говоров, наливай!

Иваныч не заставил себя ждать. И Лучинецкий, как бы исполняя поручение командующего, первый тост предложил за наших «героических бойцов – мертвых и живых». Выпили, не чокаясь, молча.

– Теперь за именинника! – призвал генерал.

Начальника дружно поддержали. Рюмки с коньяком потянулись к Сенчукову с фужером в руке, искрящимся пузырьками газированного напитка.

Дальше тосты посыпались один за другим: от Радкевича, Реутова, Элеоноры Викентьевны, Любимцевой, от палаты № 308, который озвучил Говоров, снова от Лучинецкого.

Витек, слушая под хрустальный рюмочный перезвон добрые слова в свой адрес, сиял. Он всех здесь любил как родных и близких. И чуть не расплакался от счастья и нежности, ощутив на своих щеках сочные чувственные губы Светланы и холодноватые, мятного привкуса, но тоже приятные Элеоноры Викентьевны.

Были, конечно, и подарки: красивый и мягкий, ласкающий кожу шарфик с вязаной шапочкой – от Любимцевой; портативный многофункциональный радиоприемник с музыкальным плеером, диктофоном и наушниками в комплекте – коллективный подарок от палаты № 308 и лечащего врача Реутова. Не оставили Витька без подарков Радкевич и Элеонора Викентьевна. После пары рюмок коньяка психолог оттаяла настолько, что стала походить на нежный мартовский подснежник, к которому все чаще обращал взоры свои генерал Лучинецкий.

Впрочем, о виновнике торжества он тоже не забывал. И преподнес ему самый, пожалуй, неожиданный подарок. Вручал его генерал последним, явно кого-то перед этим поджидая. Как оказалось, собственную секретаршу, что минуту спустя возникла бесшумно в банкетном зале с пластиковым пакетом. Она торопливо передала через Любимцеву пакет шефу. Тот заглянул в него, удовлетворенно кивнул, и секретарша так же неслышно удалилась. Кашлянув в кулак, Никандр Васильевич заговорил о Сенчукове:

– Виктор Сенчуков в жизни нашего госпиталя явление, конечно, неординарное. И в медицинском плане как уникальный пациент, и в человеческом, так сказать. А визит командующего к нам три недели назад эту уникальность как бы высветил и подчеркнул. Вот и подарки… Одна коляска чего стоит! – Лучинецкий сделал короткую паузу, приторможенный какой-то вдруг пришедшей ему в голову мыслью, пробормотал, как бы в напоминание самому себе, «надо бы попросить Павла Федоровича, чтобы посодействовал нам госпиталь подобными же колясками обеспечить», и продолжил: – После того исторического визита ты, Сенчуков, на всю страну прозвучал. По телевизору тебя кажут, в интернете мелькаешь, печатные издания без тебя тоже не обходятся. От журналистов мне из-за тебя отбоя нет, донимают как комары на болоте…

Насчет журналистов Витек с генералом был вполне согласен. От знакомства с ними, их назойливости, бесцеремонности, а то и откровенной беспардонности у него тоже остались не лучшие воспоминания. Их вопросы часто сбивали его с толку. Одна бойкая журналисточка, чуть ли не в нос тыча ему диктофоном, все допытывалась, за выполнение какого боевого задания он был награжден орденом и получил тяжелые ранения. Но когда Витек стал объяснить, что в боевых действиях не участвовал и никакие награды ему никто не вручал, а он просто случайно оказался тогда в конце шеренги награжденных, журналистка ему просто не поверила, заявив, что такой высокопоставленный генерал кого попало героем называть не станет. Как не поверила и тому, что в ранах Сенчукова виноват прилет шального снаряда с вражеской стороны.

– Нет, правда, я ничего такого не сделал, чтобы меня награждать, – отбивался Витек от жаждущих крови и жареного «акул» СМИ, таблоидов и представителей непонятного и загадочного племени «блогеров». – Я даже «за лентой» не был! А почему командующий на меня внимание обратил, так это вы лучше его самого о том спросите.

Говоров и Яресько, присутствовавшие при одной из таких журналистских атак, а, скорее, домогательств, кое-как отбили Витька́.

– Так приходит слава! – уже в палате насмешливо прокомментировал Яресько ситуацию, а Говоров тут же посоветовал Витьку́:

– Не ведись на эту «славу». Фальшивая она. Кто-то, не исключено, даже и уродство свое будет напоказ выставлять, лишь бы выделиться. Но ты, Витек, не ведись – бесовская это «слава»!

– Ой, Иваныч, да я еще пока никакой славы не заслужил. И близко.

– Но на всякий случай знай, что слава тоже разная бывает. Кто-то в честном бою ее добывает, а кто-то готов и храм божий спалить, лишь бы прославиться.

– …С другой стороны, опять же – реклама! – продолжал вещать Лучинецкий с рюмкой в руке. – Благодаря тебе, Сенчуков, и госпиталь наш прозвучал. А это, в свою очередь, привлекло к нему повышенное внимание не только постороннего обывателя, но и Министерства обороны. То, что мы годами не могли для госпиталя выпросить, теперь есть реальная возможность получить. Я, конечно, тоже подсуетился, грех было такую ситуацию не использовать. Поэтому после личных бесед успел кое о чем с командующим договориться, – не без гордости подчеркнул начальник. – Ну, а тебе, Сенчуков, отдельное спасибо. Ты теперь для госпиталя «наше все»: и визитная карточка, и талисман, и золотой ключик.

«Ага, ваше все!..» – с неприязнью подумал Витек, вспоминая, как набросились тогда на них со Светланой Лучинецкий с Радкевичем. Чуть ли не взашей гнали, готовы были из коляски выкинуть. И, наверное, выкинули б, не заступись командующий.

– …Так что с большой радостью и благодарностью предлагаю еще раз выпить за Витю Сенчукова, чтоб все у него в дальнейшем было хорошо и все беды впредь обходили стороной. – А когда рюмки опустели, генерал достал из принесенного секретаршей пакета стопку глянцевых журналов и газет. – Ты уж извини, Витек, но о твоем дне рождения я узнал позже других и с подарком не успел. Но и сейчас не с пустыми руками. Я тут попросил девочек нашей канцелярии разыскать журнальчики с твоими изображениями. Вот, полюбуйся! – сказал Лучинецкий, передавая журналы Сенчукову.

Мельком глянув, Витек ответно благодарил генерала, терпеливо ожидая, когда тот освободит, наконец, от медвежьего рукопожатия его единственную уцелевшую конечность.

Более внимательно свои подарки и прежде всего фотопортреты Сенчуков рассмотрел, уже добравшись ближе к вечеру до своей «плацкарты». В одних журналах он в старенькой коляске, позади которой маячило лицо Светланы, смотрел прямо с обложки, в других его портрет прятался в гуще глянцевых страниц.

По большей части фотографии сопровождались короткими биографическими справками с указанием даты, места рождения и постоянного проживания. Иногда сами они служили иллюстрацией к очерковой зарисовке или интервью с ним. В одних случаях честно указывалось, что пострадал герой снимка от прилета вражеского снаряда с его территории. В других досужие журналисты либо из собственного пальца, либо из воздуха окружающего высасывали красивые легенды о героическом юноше, который не то командира от мины спас, собой заслонив, не то во время штурма первым ворвался в опорный пункт врага, где был сражен разорвавшейся рядом гранатой.

Читая эти небылицы, Витек кипел от негодования. Честный по натуре и сам не умевший лгать, он и чужое вранье не жаловал, тем более если оно касалось непосредственно его самого.

И уж совсем дурно Витьку́ становилось при виде собственных фотоизображений. С журнального глянца на него взирали безобразные чудища и жуткие монстры из фильмов ужасов. Так, по крайней мере, ему казалось.

Впрочем, не ему одному. Иваныч, глянув мимоходом на разбросанные по койке Сенчукова журналы, даже отшатнулся, возмущенно воскликнув:

– Ну, журналюги, ну, папарацци поганые! Все что угодно готовы испохабить за ради жареной сенсации, нормального человека в урода превратить!

Иваныч в сердцах даже плюнул себе под ноги, хотя обычно за чистотой в палате следил строго и подобных выходок не позволял никому.

А Витек немедленно спрятал подальше от посторонних глаз журналы со своими изображениями.

Была, однако, фотография, снятая в финале той памятной встречи с командующим, которая Сенчукову очень понравилась и которую он выделил среди других. Собственно, было их две. Одна общая, групповая, где Витька́ и разглядеть трудно, а на другой, сделанной по желанию командующего, генерал-полковник стоит рядом с коляской Витька́ и, тепло улыбаясь, ерошит ему волосы. Обнаружил ее Витек в военном ведомственном журнале то ли «Воин России», то ли «Защитник Отечества» в «подарочном наборе» Лучинецкого.

Позже Сенчуков узнает, что фотография разошлась по интернету, имела массу просмотров, обросла «лайками» и даже, говорят, публиковалась в ряде зарубежных изданий. А пока, разглядывая ее, разительно непохожую на остальные его журналистские фотопортреты, Витек искренне радовался, что она такая есть. И хотелось ему, чтобы каким-то образом попалась она на глаза отца, чтобы он тоже смог порадоваться за сына. И сомневался, что это возможно. Если только не вмешается счастливый случай!..

Понравились Сенчукову и другие подарки.

Связанные Светланой специально для него (так во всяком случае юному Витьку-Ромео, влюбленному во взрослую красавицу Светлану-Беатриче, тщеславно мнилось) шарфик и шапочка – само собой! В них Витек чувствовал живительное тепло дамы своего сердца; от них исходил ее тонкий сладковатый аромат парфюма, мешавшийся с неистребимыми больничными запахами.

Коллективный подарок сопалатников и примкнувшего к ним Реутова Витьку тоже пришелся очень по душе. И самые последние новости со всего света на любой волне можно было услышать, и музыку разных народов, и шансон, который так любил слушать отец и вослед ему полюбил Витек. Да много чего было заключено в этой небольшой пластиковой коричневой коробочке с тумблером посередине и клавишами-переключателями по низу.

Сопалатникам подаренный ими Витьку приемник тоже нравился, и они то и дело просили Сенчукова дать его им послушать. Витек не отказывал. Обостренным собственническим инстинктом, а тем более жадностью он никогда не отличался, с друзьями-товарищами всегда всем готов был поделиться, поэтому приемник вскоре превратился как бы в общественное достояние палаты № 308: кочуя по кругу с тумбочки на тумбочку, он возвращался ненадолго владельцу, а вскоре отправлялся на следующий круг. Витек радовался, когда приходила его очередь. Так, наверное, радуется каждый член большой семьи, когда настает его черед завладеть на время всеми любимой в семье вещью.

А именно такой, обретаемой взамен потерянной, семейной обителью становилась за время пребывания в госпитале для Сенчукова палата № 308. С каждым днем все эти тертые войной мужики, прошедшие сквозь ее жестокий огонь, становились Витьку ближе и дороже. Взаимно относились к нему и сопалатники, с братской любовью опекавшие и оберегавшие «младшенького».

Да, по сути, это и была семья – больничная, госпитальная, где в глазах Витька́ Говоров был ее главой, как отец Витька́, а Яресько с Чумичевым – старшими братьями. Ну, а Светлана стала ему и мамой, и сестрой, и нянькой, и много кем еще. Только что не женой. В мечтах своих возносился он и к этому заветному желанию, хотя в глубине души понимал, что оно, скорее всего, недостижимо.

Весь предновогодний день население госпиталя пребывало в состоянии бестолковой суеты. У большинства медперсонала, как у школьников и большинства трудящихся страны, начались зимние «каникулы». Остались на своих боевых постах только разного рода дежурные: врачи, медсестры, нянечки, «кормильцы» из пищеблока, технический персонал, охрана, ответственные за пожарную безопасность…

Среди дежурного медперсонала оказались и Реутов с Любимцевой.

– А ты, Сергей Александрович, что не дома, – удивился Говоров, – длинные ж выходные начались?

– Дежурю.

– Не повезло тебе. Новогоднюю ночь придется на работе проводить, – посочувствовал Говоров.

– А чем дома лучше? – возразил Реутов. – Одному шампанским давиться и воздух от скуки пинать?

– Как одному? – удивился Говоров. – У тебя ж вроде кто-то был, и даже как бы виды имелись…

– Имелись, Иваныч, да только недолго музыка играла, и, слава богу, вовремя мы поняли, что каждый пытается взять не свое.

– Вон оно как! Ну, тогда, конечно…

Когда через некоторое время появилась в палате Любимцева, Говоров и спрашивать ни о чем не стал – эта и без всяких дежурств дневать и ночевать на работе может. Тем более что тоже одинокая.

А Сенчуков на присутствие обоих в выходной предпраздничный день просто не обратил внимания. Он был занят окончательной наладкой и испытаниями своего нового самодвижущегося средства, а также настройкой радиоприемника, в чем ему охотно помогали Яресько с Чумичевым. Говоров по большей части пропадал на делах общественных, связанных с подготовкой новогоднего вечера.

Железный до сих пор распорядок дня госпиталя заметно пошатнулся, а где-то и вовсе затрещал по швам, ровный больничный ритм сбился и теперь больше напоминал хаотичное броуновское движение. Витек пару раз выезжал на простор широкого и длинного коридора с попытками прокатиться по нему с ветерком, но в итоге от затеи отказался, боясь, что либо он в этом столпотворении на кого-нибудь наедет, либо его опрокинут вместе с коляской. Решил, что с приемником будет гораздо спокойнее. Так и провозился с ним до вечера, гуляя по радиоволнам, слушая новости и музыку.

А вечером – праздничный ужин с разными вкусностями и сладостями, наготовленными госпитальными поварами. Кое-кто ухитрялся прямо на нем незаметно выпить. Но это особо рисковые и безбашенные. Более осторожные и хитромудрые несли свою долю праздничного «пирога» в тихое укромное местечко, чтобы там в более спокойной обстановке и компании таких же мудрецов под замечательную закуску и душевные разговоры воздать хвалу Бахусу и лечебному заведению, которое всеми доступными способами старается вернуть их к нормальной жизни.

После праздничного ужина большая часть больничного люда поспешила в актовый зал. Заглянул туда и Витек.

Зал было не узнать. Вплотную к сцене стояла высокая разлапистая ель, увешанная многоцветно переливающимися в электрическом освещении зала игрушками, мишурой, гирляндами крохотных лампочек. Большая часть зала была освобождена от рядов кресел, убранных к стенам и на сцену. Освободившееся пространство оккупировали танцующие парочки, среди которых перед глазами Витька́ мелькнули и Светлана с Реутовым. Мелькнули и сразу же затерялись среди вальсирующих. За вальсом почти без пауз последовал «медляк», потом нечто быстрое, энергичное, заставившее зал дружно всколыхнуться и радостно отдаться во власть нового ритма. И Витька́ тоже. Он чувствовал, как непроизвольно, но властно, ритм этот приводит в движение его плечи, правую руку и все остальное, что еще смогло уцелеть в нем.

А народ прибывал. Казалось, что уже весь госпиталь тут. И, может быть, так и есть! А впереди целая новогодняя ночь с Дедом Морозом и Снегурочкой, с праздничной программой и, слышал Витек, концертом самодеятельности. Нет, это и здоровому человеку трудно вынести, а больному подавно. С другой стороны, конечно, страшно интересно посмотреть-послушать. Ведь ему в праздниках такого размаха, когда столько народу вокруг и так красиво, участвовать не приходилось. Да в их городишке ничего подобного и не проводилось. Школьные вечера? Никакого интереса для Витька́ они не представляли. Тем более что танцевать он не умел, а больше там делать было нечего. Судя по отзывам родителей, новогодние мероприятия для взрослых в местном ДК восторга тоже не вызывали.

К елке вышли тем временем Дед Мороз со Снегурочкой, новогоднее представление началось, и Витек решил пока остаться в актовом зале – посмотреть.

Смотреть, однако, ему пришлось недолго. Сначала появился шум и звон в ушах, потом пошла во всем теле ломота, которая опускалась все ниже, туда, где были когда-то ноги. И это только начало, подумал Сенчуков, пытаясь развернуть коляску и выбраться из толпы. Дело даже с его маневренной коляской оказалось непростым. Витек взмок, пока, наконец, не оказался в коридоре, и чуть ли не выл от нестерпимой боли те несколько минут, пока добирался до своей палаты.

Палата, как Сенчуков и ожидал, была пуста. Витек перебрался из коляски на «плацкарту», достал из тумбочки приемник и, примостив его на груди, включил. Из динамика вырвался шум и треск помех, но Витек с помощью ручки настройки быстро избавился от них. Эфир успокоился, и приемник замурлыкал, как котенок, которого только что погладили между ушей. Переводя взгляд с коляски на приемник и обратно, Витек вспомнил, что в прошлой жизни были в их доме и пес Уголек, и кошка Мурка, которые погибли вместе с домом. И подумал, что теперь они как бы возвратились к нему в новом обличье. И вместо тех, прежних, станут (очень надеялся) верными ему друзьями.

Рука Витька нащупала ближний к нему подлокотник коляски, погладила двупалой культей и вернулась к приемнику. Неторопливо поворачивая ручку настройки, Витек отправился гулять по радиоволнам. На всех диапазонах звучала веселая легкая музыка, жизнерадостные лирические песни, время от времени прерываемые свежими новостями, объединенными одной сквозной темой: Новый год шагает по планете. Радиоэфир энергично струил праздничный предновогодний зефир, заряжая его чистой обнадеживающей свежестью своих слушателей.

Все было, как и должно быть накануне самого светлого в году, сверкающего снежной белизной праздника. Но что-то, еще совсем недавно присутствующее внутри Витька́, сильно мешавшее ему, исчезло, вдруг покинуло его. Витек удивленно потер лоб, скользнул взглядом по культям и, наконец, догадался: ушли фантомные боли, терзавшие его до того момента, пока не перебрался он к себе на «плацкарту». Ушли в момент, словно только и ждали этого. «Чудеса! – подумал Витек – Похоже, что и им не каждое место по нраву».

Сенчуков продолжил путешествовать по эфиру. Новостей с мест боевых действий почти не было слышно. Затишье, наверное, праздничное перемирие, предположил он. Пушки не стреляют, мины не рвутся, а бойцы обеих воюющих сторон сидят в своих блиндажах и окопах и пьют горячий чай или кофе. Каждая сторона за свою победу.

Но одно сообщение, касающееся фронтовой жизни, все же задело внимание Витька́. Одна из радиостанций сообщала, что волонтеры одного из приволжских городов (какого именно, Витек не разобрал) успели доставить на передовую новогодний гуманитарный груз и раздают его бойцам дислоцированных здесь подразделений прямо на позициях.

Под эту новость Сенчуков, окончательно сморенный суетой сегодняшнего дня, и заснул, не выпуская приемника из рук.

И видел себя Витек во сне в кабине джипа «Патриот», ведущим за собой несколько крытых «Газелей». Небольшая колонна битком набита разными необходимыми на «передке» полезными вещами, включая приборы ночного видения и дроны, продуктами и новогодними подарками. Витек в синем атласном одеянии юного Нового года сидит справа, на пассажирском сиденье. На водительском, слева, Иваныч. По бортам машины белым на черном надписи: «К вам едет Новый год!»

Колонна мчится уже по территории Незалежной. Напряженно всматриваясь в запорошенную снежком дорогу, Иваныч молит об одном – только бы не напороться на мину! По пути кое-где выскакивают из вражеских окопов люди в камуфляже и начинают обстреливать колонну, но быстро прекращают, приметив надписи на бортах «Патриота», понимающе улыбаются, приветственно машут, выкрикивают поздравления, желают счастливого пути.

Но вот и передовая, линия боевого соприкосновения. Из блиндажей и укрытий выходят люди в военной форме – кто с триколором, а кто с желто-голубыми нашивками на рукавах. Они вооружены, но никто друг в друга не стреляет. Среди них Витек видит отца и бросается к нему. И этим своим порывом, словно сигнал подает. Бойцы противоборствующих сторон обнимаются, братаются, поздравляют с Новым годом и миром во всем мире. А потом Витек с отцом, Иванычем и волонтерами раздают гуманитарную помощь и подарки без оглядки на «опознавательные знаки»– нашивки и шевроны. Война же закончилась, враги перестали быть врагами и вновь стали братьями…

Витек спал, радуясь окончанию войны, и не видел, как в полночь за общим столом собрались его сопалатники вместе с Любимцевой и Реутовым, которые весь вечер были единосущны и нераздельны в актовом зале и здесь, за столом, тесно сомкнувшись плечами, стояли рядышком, как Иваныч, любовно поглаживая бутылку шампанского – подарок командующего, – вопрошал свое медицинское семейство, кивая на Сенчукова:

– Может, разбудим, да пусть глотнет с нами под бой курантов?

– Очень уж сладко спит. Будить жалко. Да и времени уже нет, – сказал Жора Яресько.

– Ну, тогда открывай! – протянул ему Говоров шампанское.

Жора уложился четко в срок. Последний удар кремлевских курантов совпал с перезвоном бокалов шампанского в палате № 308, негромкими новогодними здравницами и таким же приглушенным, но дружным «ура!».

При его звуках Витек зашевелился, приоткрыл глаза, вряд ли кого видя и узнавая сквозь продолжающийся сон, удовлетворенно улыбнулся, словно только что сделал какое-то важное и нужное дело… Компания за столом замерла в ожидании. А Витек, смежив веки, стал поворачиваться. Светлана тут же очутилась возле него. С ее помощью он легко перевернулся на другой блок и с той же довольной улыбкой продолжил свой новогодний сон. Убедившись, что ее подопечный спит, Любимцева что-то просунула под его подушку.

Витек встрепенулся, не открывая глаз, оторвал от подушки голову и отчетливо произнес:

– Женя, а жизнь-то и правда налаживается!

И снова уронил голову в подушку.

Все за столом удивленно воззрились на Чумичева. А он, догадавшись, о чем речь, расхохотался…