Руководство госпиталя в стороне от встречи Нового года тоже не осталось. Премии, хоть и небольшие, от Министерства обороны персоналу – само собой. Но был и свой «рояль в кустах» в виде идеи провести в недавно отремонтированном актовом зале благотворительный концерт с участием ряда известных (и не очень) столичных артистов. Идею охотно поддержали местные власти, депутаты и сами артисты. Общими усилиями в кратчайшие сроки концерт был подготовлен. Начаться он должен был 28 декабря сразу после обеда.

Витек ради такого случая даже обедом пренебрег и с нетерпением ждал Светлану. Ждать она себя не заставила, и вскоре катила Витька́ по широкому коридору в сторону актового зала. Туда же, стуча костылями, скрипя и повизгивая колесами инвалидных колясок, устремился поток раненых и сопровождающих медицинских лиц. Такого столпотворения здесь не наблюдалось давно. Улетучилась и привычная больничная атмосфера с тяжелым лекарственным духом. Ее вытеснил легкий, ласкающий обоняние яблочно-цитрусовый аромат, как бы предвещающий здоровую чистую ауру грядущей жизни обитателей госпиталя.

Когда Светлана с Витьком добрались до актового зала, он уже был почти полон. Светлана с трудом нашла свободное место у прохода, чтобы пристроить рядом коляску Витька́.

Сенчуков завертел головой, разглядывая зал. Он не видел его до ремонта, но нынешний, обновленный, притягивающий взор современным интерьером, оригинальным расписным потолком, красивыми светильниками, струящими мягкий теплый свет, ему определенно нравился. Особенно кресла, оббитые темно-зеленым, изумрудного отлива велюром. Дотянувшись до спинки кресла, в котором сидела Светлана, Витек провел уцелевшей рукой по обивке. Ткань ласкала кожу. Надавив на спинку, он почувствовал, какая она мягкая, но в то же время упругая. И ему страшно захотелось оказаться в этом уютном кресле.

Светлана, почувствовав за своей спиной его руку, с удивлением посмотрела на Витька́.

И вот началось! На сцену вышел начальник госпиталя генерал-майор Никандр Васильевич Лучинецкий, поздравил всех с наступающим праздником, сказал теплые слова в адрес тех, кто осуществлял ремонт, а также находящихся на излечении бойцов и коллег-медиков, работников госпиталя. Дальше пошли выступления разных незнакомых Витьку́ дяденек и тетенек, в том числе и военных. Одни радовались, что госпиталь получил такой замечательный зал, другие выражали благодарность строителям, третьи отмечали заслуги находившихся на излечении бойцов, которые с честью выполнили свой ратный долг в борьбе с врагом…

Витек слушал их вполуха и с нетерпением ждал концерта. Выступлений настоящих, не самодеятельных артистов видеть ему не доводилось. До их городка они не добирались.

Наконец, все необходимые слова сказаны, благодарности выражены. Телекамеры на сцену нацелены. Концерт начался.

И кого только тут не было! Артисты московских театров, эстрадные певцы, рокеры, исполнители народных песен, юмористы, фокусники… Прямо-таки фейерверк искусства разных жанров!

Сенчуков, подавшись вперед, смотрел, слушал, впитывал в себя все это с такой жадностью, самозабвением и удовольствием, что Любимцева, время от время поглядывавшая на него, с улыбкой качала головой.

На сцену тем временем вышла худенькая темноволосая женщина в темно-синем платье до пят с гитарой в руках и под перебор струн сама объявила свой номер:

– Песня, которую я сейчас спою, называется «Калека», и посвящается она художнику-иконописцу Григорию Журавлеву, жившему в начале XX века в Самарской губернии. Это подлинная история, которую я попыталась воплотить в своей песне-притче. Главный же смысл ее в том, что человек даже в самом, казалось бы, безнадежном состоянии с божьей помощью может найти достойный выход.

Зазвучала песня, и Витек замер, вслушиваясь:

Песня, словно про него самого, Витька́, думалось Сенчукову, он сейчас ведь тоже «человека кусок».

– пела артистка. Прекрасно пела! У Светланы, Сенчуков покосился на медсестру, слезы по щекам катились. Но что-то претило Витьку в этой песне, вызывало несогласие и даже внутренний протест, ему самому пока неясные.

Прозвучали последние аккорды. Зал взорвался бурными аплодисментами, криками «браво». Любимцева не отставала от остальных. Витек был хмур и сосредоточенно смотрел перед собой, словно решая в уме какую-то заковыристую задачку.

Из задумчивости его вывел следующий исполнитель. Он вышел на сцену в черной куртке с повязкой цвета российского флага на рукаве и таких же черных лосинах, туго обтягивающих ляжки. В этом одеянии он походил на эсэсовского офицера из старых советских фильмов про Великую Отечественную войну, какие любила смотреть бабушка Витька по телевизору. Осталось для полного сходства сменить триколор на повязке на свастику, вскинуть руку и крикнуть «Зиг хайль»! Представив это, Витек невольно поежился.

Сначала артист спел песню о том, что он русский и пойдет назло врагам до конца. Кому назло, почему, зачем и куда пойдет, Витек, правда, не понял, как и ее смысла вообще. И, похоже, не он один, судя по жидким хлопкам по ее окончании. Следом певец исполнил еще один хит, как и предыдущий, собственного сочинения. Туману в нем было меньше, и смысл проступал четче. Хит посвящался памяти героев России и был здесь, в госпитале, уместный. Исполнитель хорошо понимал это и очень старался расположить публику. Впрочем, старания его не подкреплялись особой фантазией и оригинальностью. Куплет пелся им тихо и спокойно, а в припеве голос певца взрывался и переходил в более высокий регистр. На пределе возможностей своих голосовых связок артист бил по ушам зрителям:

Но, видимо, чувствуя, что одного лишь голоса ему для завоевания зрительских сердец недостаточно, певец помогал себе бурными телодвижениями: метался по сцене и подскакивал, вычерчивал ногами замысловатые узоры, раскидывал в стороны руки, то ли парящую птицу изображая, то ли крест, жонглировал микрофонной стойкой.

Все это наводило Витька́ на мысль, а не сбежал ли парень из дурдома?

А певец, прокричав троекратно «мы встанем!», прекратил, наконец, свой извилистый бег по сцене и замер, снова раскинув руки-крылья, в ожидании. Чего он ждал? Когда все встанут, а потом искупают в овациях? Витек этого не понял. Наконец, сложив руки и вытянув их по швам, артист переломил поясницу в поклоне. И только тогда раздались вежливые непродолжительные хлопки.

Когда Светлана доставила Сенчукова в палату, остальные были уже на своих местах.

– Ну, как вам концерт, братишки? – поинтересовалась медсестра.

– Ничего, с пивом потянет, – отозвался Женя Чумичев. А Жора Яресько уточнил:

– В целом, можно сказать, хороший концерт. Только этот, который орал, что он русский, всю малину испортил.

– Да почему?

– А чего так орать, будто прищемили ему дверью кое-что? Мы, конечно, покалеченные, но не совсем уж глухие.

– Теперь точно оглохнешь! – засмеялся Чумичев.

– Не исключено, – допустил Яресько.

– Ну, так что ты хотел, если слов ему не хватает, да и тех, что есть, наполовину не разобрать, а донести до публики, что он – русский, позарез хочется? Вот и приходится глотку драть и скакать по сцене козой бодливой, – сказал Чумичев.

– Да дело даже не в этом, – вступил в разговор Иваныч. – Я, пацаны, вообще не понял, что этот живчик в косичках на башке песней своей хотел сказать. Ну, русский, и что? Орать по этому поводу, как безумному, на визг срываясь? А если бы татарином был или, там, чувашем, тогда что? У нас же одна страна, единая нация. Зачем выпячивать свою национальность?

– А чтобы патриотизм свой подчеркнуть. Нынче, Иваныч, он в тренде, многие на нем спекулируют. Особенно в связи с войной. И артист из тех же ура-патриотов, которым сам патриотизм, в сущности, по барабану, но необходим для поднятия собственной популярности, а значит, на ее волне, и своих доходов, – пояснил продвинутый Яресько.

– Вот, блядский род, все на продажу! – возмутился Иваныч. – Самое святое готовы продать-перепродать.

– А что ты, Иваныч, хочешь, если во главе угла у нас сейчас золотой телец? – пожал плечами Жора и пропел: «Всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги без конца…»

– Пусть этот артист не по госпиталям, а там, на «передке» свой патриотизм показывает, – сказал Говоров.

– Ага, – засмеялся Жора, – пусть на минном поле ногами дрыгает и орет на всю Незалежную, что он русский.

– Не, не надо. Опасно очень. На звук его реактивного воя будет прилетать от хохлов со всех сторон. Пацаны могут ни за что пострадать.

– Так, Иваныч, не успеет дойти до этого: ненадолго артисту его «козьей пляски на лугу» хватит. Дрыгнет-подпрыгнет пару раз, крыльями взмахнет и трах-бах, тарарах – либо очередной двухсотый, либо еще один Витек… Ох, извини Витек, в мыслях не было тебя обидеть! – спохватился Яресько.

Витек лишь слабо улыбнулся в ответ, а Иваныч сказал:

– Нет, пусть он лучше по госпиталям гастролирует да мирным городам, от войны далеким. Всем безопасней будет.

– Ну, что вы к артисту этому привязались. На концерте и другие ж были. Женщина с гитарой очень душевно про калеку пела. Я плакала. Песня, ну, прямо как про Витька́ нашего, – сказала Светлана и поправила подушку под спиной Сенчукова, которого за время разговора успела переместить из коляски на койку и, подняв выше ее спинку, сделать так, чтобы Витек находился в более удобном положении.

– Нет, не про меня песня, – насупился Сенчуков. – Есть большая разница. Того, про кого в песне поется, таким сразу создал Бог. А я родился совершенно здоровым и жил здоровым больше шестнадцати лет. А потом Богу почему-то захотелось сделать меня калекой. За что он так меня возненавидел? И после этого разве можно Бога продолжать любить, да еще всей душой? А в песне калека все прощает и продолжает Бога любить, рисует его… – Витек замолк, прикрыв глаза, но тут же встряхнулся и, чуть ли не закричав, воскликнул: – Обманная песня, неправильная, несправедливая!

Гримаса боли перекосила его лицо.

– Что ты, Витенька, успокойся, – стала гладить его руку и бедро Светлана, приговаривая: – Это же песня, а не всамделе. Придумали, сочинили, Бога впутали. Успокойся, мой хороший, не принимай так близко к сердцу…

Голос Светланы, ее поглаживания действовали успокаивающе. Медсестра опустила спинку койки пониже, повернула Сенчукова на бок и, почти касаясь губами уха, что-то ласково прошептала, окончательно успокаивая. Витек затих, засыпая.