Декабрь в Подмосковье выдался снежный, морозный. Прикрепленные к госпиталю солдаты срочной службы едва успевали расчищать на его территории дорожки.

В шахтерском городке, где родился и вырос Сенчуков, снег выпадал нечасто и быстро таял. Если задерживался больше, чем на неделю, то становился грязным до черноты. А здесь такое снежное благолепие!

Витек, попросив кого-нибудь из «братишек» или медсестру подкатить коляску вплотную к свободному от коек окну в палате, подолгу любовался снежным роскошеством.

Меньше недели оставалось до боя курантов. Но и в этот малый промежуток времени ждали Сенчукова, не считая самой новогодней ночи, два события: обещанный администрацией госпиталя концерт и собственный день рождения Витька́.

В последнюю предновогоднюю неделю госпиталь стал местом настоящего паломничества. Кого тут только не перебывало! Официальные лица и чиновники всех мастей и калибров, военные и гражданские, представители разных политических партий и общественных движений, волонтеры и родственники раненых бойцов…

Кроме родственников, остальные создавали столько шума своим присутствием, что с их появлением госпиталь начинал походить на растревоженный пчелиный улей. Политические речи, лозунги и заявления, рассказы о своих замечательных деяниях и акциях, громкая реклама и самореклама мешались с новогодними поздравлениями и пожеланиями в адрес раненых и медиков и звучали с утра до вечера. При этом все благодарившие не забывали подчеркнуть, какую важную роль во всем том, что происходило и происходит как в стенах госпиталя, так и за его пределами, играют их партии, движения и лично они сами.

– Во, бля, трепо́логи! – бурчал Говоров. – Самый лучший праздник себе в угоду готовы испортить.

– А что ты хотел, Иваныч? – урезонивал его Яресько. – Праздники для всех этих партийных и власть имущих деятелей, «народных избранников» и прочих «радетелей» – прекрасные агитационные и рекламные площадки, где можно себя преподнести в лучшем виде.

– Радетели-благодетели… – продолжал ворчать Говоров. – А без всяких там акций, без политической трескотни, просто, по-человечески, без шума и пыли – никак?

Впрочем, приходили «радетели-благодетели» в госпиталь не с пустыми руками. Речи, благодарности и поздравления заканчивались вручением подарков. Правда, полетом фантазии подарочные наборы не отличались. Были, скорее, типовыми, стандартными, как под копирку. В каждом конфеты, шоколадки, газированные напитки и фрукты: китайские мандарины, марокканские апельсины и неизвестного происхождения «деревянные» безвкусные яблоки. И чем ближе к Новому году, тем больше становилось в больничных палатах этих конфетно-фруктовых наборов.

– С такой «сладкой жизнью» недолго и диабет раньше времени заработать, – жаловался теперь уже Яресько.

– Про диабет не знаю, может, уже заработал, а вот в заднице от сладкого точно слипается, – признался Чумичев и попросил Говорова: – Иваныч, забери себе мой набор.

– И мой! – подключился Яресько.

– И мой! – тут же откликнулся Сенчуков.

– Да вы что, сдурели, своего девать некуда.

– Детям отдашь, – сказал Яресько. – У тебя их вроде трое?

– Две дочери и сын.

– Вот!

– Так они взрослые. У меня уже три внука.

– Тогда внукам.

Звонок мобильника прервал их разговор.

– Ну, вот, накликали! – подхватив костыль, заспешил к выходу Говоров.

– Н-да, закидали сладким и фруктами, хоть торговлю открывай, – сказал Яресько, когда Говоров скрылся за дверью.

– А кто покупать будет, Жора? – усмехнулся Чумичев. – В палатах тумбочки от этого добра ломятся…

Витек прикрыл глаза, и память, как фантастическая машина времени, услужливо перенесла его лет на десять назад. Еще молоды родители. Еще здорова бабушка. Не появилась еще на свет Настена, да и сам Витек пока дошкольник. В углу залы (так в их краях в частных домах называют самую большую комнату) стоит наряженная елка. Настоящая лесная красавица с зелеными иголками и головокружительным хвойным ароматом. В их степной округе такие не росли. Расстарался отец: где-то достал, откуда-то привез. А в придачу несколько килограммов мандаринов с апельсинами.

Ранний вечер, но за окном уже темно. Впереди новогодняя ночь, и все к ней готовятся. Бабушка хлопочет на кухне. Отец возится с гирляндой крохотных лампочек на елке. Мама переодевает Витька во все свежее и праздничное. «Скоро Дед Мороз со Снегурочкой придут, – говорит она и спрашивает: – Ты стишок-то не забыл?» Витек мотает головой. Он с нетерпением, но и волнением ждет их прихода.

И довольно скоро они появляются: высокий, с белыми бородой и усами Дед Мороз в заломленной лихо на затылок красной шапке, такого же цвета «шубе», подвязанной «кушаком», и едва достающая ему до плеча Снегурочка в голубой с блестками «шубке». Соседские ребятишки утверждали потом, что очень похожие на них приходили и на детсадовские утренники. Витек в детсад не ходил. Пока родители были на работе, за ним приглядывала бабушка. Поэтому проверить детсадовскую «версию» не мог и оставался в убеждении, что Дед Мороз со Снегурочкой приходили исключительно к нему одному.

С помощью отца Витек взбирался на табуретку и с чувством декламировал:

Дед Мороз со Снегурочкой, смеясь, аплодировали. Потом Дед Мороз извлекал из мешка подарок – большой красивый, похожий на настоящий, игрушечный самосвал, в откидном кузове которого лежал кулек со сладостями и мандаринками, – и протягивал Сенчукову-младшему. Витек, спрыгивая с табуретки, радостно выхватывал его из рук Деда Мороза – он давно мечтал о такой машинке – и на ходу, скороговоркой поблагодарив, мчался в другую комнату радоваться подарку.

Сенчуков улыбнулся пришедшему воспоминанию, но подумал вдруг, что сейчас был бы, наверное, для него гораздо более уместен другой вопрос, из другого новогоднего стишка:

Давно уже Витек перестал верить в новогодние чудеса, но в самой глубине души надеялся – а вдруг!.. Распахнется вдруг настежь дверь палаты и возникнет на ее пороге как новогоднее чудо и сказка, как самый дорогой подарок Витьку́ Сенчуков-старший – высокий, широкоплечий, в камуфляже, пропахший промозглой окопной сыростью и пороховой гарью.

– Наконец-то я тебя нашел! – гаркнет так, что жалобно звякнут в рамах стекла. Как степной орел могучие крылья, распахнет он свои объятья, и переполненный счастьем Витек бросится отцу на шею…

Ага, брошусь, спохватывался Витек, с коляски на пол, и то, если страховочный ремень позволит! Романтическая красота воображаемого свидания сразу же тускнела, блекла, из волшебной расписной кареты на глазах превращалась в гниющую тыкву реальности.

Окончательно вернуло Сенчукова к реальности возвращение Говорова. Порог палаты он переступил, неся на плечах два немалых пакета. Сбросив их на стол рядом с конфетно-фруктовой горой, Иваныч прокричал:

– А угоститься, пацаны, не желаете ли свежими конфетками и фруктами от детей моих и внуков?

Громовой хохот в ответ потряс палату.

– Вы чего, братишки! – удивилась появившаяся в дверях Любимцева. – Гогочете на весь коридор.

– Угощайся, Света! – простер руку Говоров к сладкой горе на столе.

– Ой, что вы, братишки! – испугалась медсестра. – Я за день этого всего до тошноты наелась. Смотреть уже не могу.

– Вот, вот, и мы про то же самое! – давясь от смеха, сказал Жора Яресько.

До Светланы, наконец, дошло, в чем причина их гомерического хохота, и к трем баритонам плюс лирико-драматическому тенору Витька́ добавилось ее звонкое яркое сопрано.