Однажды, возвращая Витька́ на его койко-место, Иваныч сказал:

– Не надоело ли тебе, парень, в коридоре у окна глаза мозолить? Торчишь, будто бюст самому себе? Не пора ли поменять дислокацию? К народу поближе.

– А это где? – спросил Сенчуков.

– Да в разных местах у нас братва тусуется. В холлах, у телевизора, например. Неплохо бы почтить их своим присутствием, послушать, какие там байки травят или как на жизнь свою и вокруг смотрят. Думаю, тебе это интересно и полезно будет.

– Верно, Иваныч, нечего на одном месте киснуть, – поддержали Говорова Яресько с Чумичевым.

Сразу же после ужина все четверо отправились, говоря словами Яресько, «на телепосиделки» в ближайший к палате № 308 холл.

На каждом этаже госпиталя располагалось по два холла: один в правом крыле, другой в левом. Довольно просторные и в то же время уютные помещения, обставленные мягкой мебелью, полукольцом окружавшей телевизор с большим экраном, они были едва ли не главными местами повседневного притяжения обитателей госпиталя. «Народная тропа» сюда «не зарастала». Кресла и диваны здесь редко пустовали, а вечерами, когда процедуры и всякие другие больничные дела заканчивались, а по «ящику» начинались новостные программы и разного рода аналитическо-политические и прочие шоу, и вовсе яблоку негде было упасть.

Говоров с сопалатниками успели в самый раз. Холл пока был полупустой, и они сумели занять удобные места. Но через несколько минут холл начал быстро заполняться. То и дело слышалось: «Привет, братан!» До хруста жали друг другу руки, похлопывали по плечам, обнимались. Сенчуков с интересом рассматривал прибывающую публику, и у него возникало ощущение, что все здесь друг друга знают и чуть ли не родственники. Некоторые с любопытством посматривали и на него и шепотом интересовались у соседей, что это за пацан. Те, кто успел познакомиться с Витьком раньше, объясняли. И оказалось, что большинство здесь присутствующих о нем хорошо осведомлены и его присутствие не вызывает, как он боялся, удивления или нездорового любопытства, что случалось в первые дни его пребывания в госпитале. Поняв это, Сенчуков расслабился и уже спокойно дожидался начала новостей.

Новостные программы в вечернее время шли по большинству телеканалов. Но раненые хирургического отделения смотрели в первую очередь федеральные. Смотрели с жадным вниманием, боясь пропустить вести с передовой.

Сенчукова это внимание сначала сильно озадачивало. Они ж сами воевали и на «передке» тяжелые ранения получили, кто руки или ноги лишился, а некоторые и того хуже? Поэтому лучше всяких телевизоров могут рассказать, каково там! Но потом удивляться перестал, когда понял, что они не просто слепо впитывают телеинформацию, а увиденное на экране пропускают через себя, на телевизионную картинку как бы «накладывают» собственный военный опыт и находят в результате подчас немало нестыковок, несуразностей или просто сомнительной информации.

Особенно раздражало бойцов то, как подает ТВ военные события,

– Везде бабахаем и побеждаем! – восклицал один из раненых после очередной телевизионной реляции.

– Ага, – саркастически ухмылялся другой, – а война всё никак не закончится.

– Врать меньше надо! – возмущался безногий раненый неподалеку от Сенчукова. – Вон и наш новый министр обороны говорит: ошибаться можно – врать нельзя!

– Я, мужики, вообще, не понимаю, – подхватывал сосед Витька́. – Бьемся отчаянно, уничтожаем врага и его технику пачками, нас убеждают, что противник уже сдулся, что осталось «еще немного, еще чуть-чуть», тогда почему это «чуть-чуть» все время ускользает от нас, и никак мы окончательно не можем победить? И вспоминается мне старая уличная забава. Привязывают к кошельку бечевку и кладут на землю. Какой-нибудь чел замечает находку, подходит, чтобы поднять, кошелек отодвигается. Чел за ним. И так несколько раз, пока у какого-нибудь куста или забора челу все-таки удается подобрать «добычу». И сразу же из-за куста или забора выходят пару молодчиков и начинают кулаками «объяснять», что чел крадет чужие деньги, и что настоящие хозяева кошелька они, эти молодцы.

– Вот ты и ответил на свой вопрос, – сказал Говоров. – У наших противников настоящие хозяева тоже за заборами и кустами прячутся, в ловушку нас заманивая. А победить мы бы давно победили, если бы еще и внутренние враги не мешали изо всех сил. Я тебе больше скажу, все эти олигархи-миллиардеры, которые фактически страной управляют, только и ждут удобного момента, чтобы дать нам, кто там бьется, жизни не жалея, сигнал к отступлению и не позволить довести дело до победного конца. Они пособники тех хозяев, которые в кустах и за заборами прячутся. А пособники, потому что свои деньги спасают, по иностранным банкам попрятанные. Бабло, братишка, бабло…

– Всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги без конца…

– Ага, и люди бьются за металл…

– Кто-то жизни за чужой металл кладет, а кто-то его из кровушки убиенных, как из золотоносной реки, намывает. Этим вот «старателям» совсем невыгодно войну заканчивать. Не все золото ими еще «добыто», – вздохнул Говоров.

– Но не олигархи же нас на войну посылают, а власти наши. Говорят, Родину защищать. Какую Родину, от кого? Ну, я понимаю, в Великую Отечественную от фашистов отбивались – они на нашу территорию вторглись. А сейчас? Не хохлы ж, Иваныч, на нас напали, а наоборот.

– Они просто не успели, – возразил Говоров. – Мы опередили – превентивный удар нанесли. Не сделай мы этого вовремя, тогда в феврале, когда СВО началась, хохлы с НАТО весь бы Донбасс уничтожили. А там наша земля и наши русские люди. Так что за нашу землю и земляков воюем…

И снова вспомнил Витек отца, ушедшего отстаивать Донбасс, говорившего, что по обе стороны их пограничной речки живет один славянский народ, которому грозит сейчас смертельная опасность, и он, Николай Федорович Сенчуков, вместе с другими добровольцами идет защищать собратьев от фашиствующей нечисти. А, вспомнив, безоговорочно согласился с Говоровым.

Прошедшие фронтовое пекло бойцы комментировали телесюжеты постоянно: то негодуя по поводу откровенной лжи или одиозной пропаганды, то вспоминая интересные эпизоды собственной боевой жизни.

– Во, полюбуйтесь, штурмов показывают. Как только что помылись и в военторге прибарахлились, – слышался возмущенный голос. – Разве настоящий штурмовик так выглядит? Настоящий штурмовик – это боевой бомж. А эти, да и вообще те, кого сплошь и рядом по «ящику» показывают, слишком чистые и красивые для штурмов.

…В одном из сюжетов показали работу дронов-камикадзе: ведомые оператором к цели, они пикировали по его команде на объект – танк, бронемашину, орудие или блиндаж – и взрывали его.

– Вот дает! – восхитился один из бойцов после этого сюжета. – Никуда от такой грозной птички не спрячешься – везде достанет!

– Как знать… – возразил ему другой. – БПЛА, конечно, очень опасны. Но и их, скажу я вам, тоже можно побеждать. Даже голыми руками.

– Ну, уж!.. – засомневался первый.

– А вот послушай! Направили нашу группу из десяти человек и пулеметом (я пулеметчик) на штурм опорника. Добирались мы к нему на броне «мотолыги»[6]. Однако на сей раз хохлы были готовы к нашему появлению. Они встретили нас шквальным огнем и атакой беспилотников. Если бы хоть один нас достал, мало бы не показалось. Одну «птичку» удалось сбить пулеметной очередью, вторая хитро пряталась в рельефе, не давая прицелиться. А дрон уже совсем близко, вот-вот врежется. И тогда я решился на отчаянный шаг – сбил его левой рукой.

– Как это сбил?

– Да попросту отмахнулся, как от мухи назойливой. Он отлетел в сторону правой фары и там взорвался. Правда, когда я отмахивался, беспилотник успел своими винтами посечь мне кисть и пальцы. Нетравмированным остался лишь большой палец. А при взрыве осколки попали в щиколотку и ступню левой ноги. Но хирурги обещали ногу сохранить. Так-то вот…

– Ну, это еще куда ни шло. Даже на правду похоже. А по «ящику» намедни показывали, как пацан дрон вообще без применения рук ухайдокал!

– Как это?

– А так. Птичка на солдатика спикировала, чтобы ему кранты, а он ее репой своей боднул. Она отлетела, взорвалась, а богатырь наш как ни в чем не бывало ушел в лес.

– Сказка для слабоумных! – категорически отверг саму возможность такой ситуации один из присутствующих в холле.

– А я, пацаны, дрону жизнью обязан. Когда меня ранило, я к своим без всякой эвакуации сам на локтях четверо суток полз. Нюхал полынь и полз.

– Не знал, что для кайфа еще и полынь нюхают! – удивился кто-то.

– Не для кайфа, а чтобы сознание не потерять.

– А ты точно знал, куда надо ползти? И не боялся на мину или растяжку напороться?

– Так у меня поводырь замечательный был! Дело в том, что я по пути радейкой[7] разжился. Видимо, кто-то из укров при отступлении бросил или потерял. Я вызвал по ней своих. За мной прислали дрон. Оператор вел его передо мной в нужном направлении и показывал путь в обход мин и растяжек. Сил оставалось все меньше, и я, чтобы не останавливаться и не сдаться в плен, нюхал степную полынь и вслед за именем жены и своих четверых детей все повторял и повторял как молитву: «Я буду твоим щитом, ты будешь моим щитом…»

И снова волна зависти по причине того, что его не было в такие моменты с каждым из этих бойцов или на их месте, захлестывала Витька́, лишала душевного равновесия.

Незаметно для себя Сенчуков тоже пристрастился к просмотру теленовостей. Как и другим обитателям госпиталя, собиравшимся вечерами у телевизора, хотелось Витьку́ знать, что происходит там, «за лентой», на «передке», как меняется фронтовая обстановка. Но приходил он сюда еще и с тайным желанием увидеть однажды в сюжете с места горячих военных событий своего отца. Витьку́ казалось, что рано или поздно это может произойти. Верил, как в возможное чудо. Главное – не пропустить!

И вот очередные новости на федеральном канале, в числе которых репортаж с места боевых действий. Корреспондент беседует с бойцом из штурмовой группы, только что захватившей опорный пункт. Штурмовик стоит в анфас. Потом поворачивается, смотрит прямо на Витька́, и у него заходится сердце – неужели?! В прорези балаклавы, открывающей глаза и часть лица, видятся ему знакомые вроде бы черты, но большой уверенности в том нет: и балаклава две трети лица скрывает, и точка съемки от бойца далековата, чтобы хорошо его разглядеть. Зато по крепкой, коренастой, чуть сутуловатой фигуре, характерной для шахтеров, с отцом этот воин сравним вполне. Журналист продолжает что-то спрашивать, боец – отвечать. Голоса их приглушены звуками выстрелов, взрывов, слова неразборчивы. Но Витек, не дожидаясь подтверждения, что показывают действительно его отца, в эмоциональном порыве, не совладав с собой, кричит в сторону телевизора:

– Папа, папа, я здесь, здесь я!..

Присутствующие в холле разом обращают на него удивленные взоры. Витек тушуется, бормочет извинения. Оператор тем временем показывает штурмовика крупным планом. Слышимость улучшается, корреспондент называет героя своего репортажа по имени-отчеству, и он не Николай Ефимович, и не Сенчуков, а Водянов Алексей Петрович из сибирского городка Тайшет (это и титры по низу телеэкрана подтверждают). И лицо в балаклаве при ближайшем рассмотрении хоть отдаленно схоже, но совсем не отцово.

Чуда не случилось.

Витьку становится так неловко за свою несдержанность, что он просит Женю Чумичева, который сегодня доставил его сюда, отвезти в палату.