Но, пожалуй, интереснее всего было в курилке, устроенной в подвальном этаже госпиталя. Вокруг железной бочки на бетонном полу, выполнявшей роль огромной пепельницы, расположилось полукругом несколько скамеек, которые каждые час-полтора, как куры шесток, обсиживали курильщики.

Здесь собирались самые отчаянные говоруны и полемисты и разгорались ожесточенные дебаты. По накалу и ожесточенности словесные баталии тут не уступали контрбатарейной борьбе там, на украинских черноземах. Да и помимо того в этом скрытом от посторонних глаз помещении, смахивающем на бункер, можно было услышать от бойцов СВО немало занимательного. Правда, большинство их историй Жора Яресько, с которым Витек чаще всего посещал курилку, с усмешкой называл «байками из склепа». Витек же их слушал с большим интересом и удовольствием.

– …Пообещал командир взвода снабдить нас свежим мясом, – рассказывал собравшимся курильщикам однорукий мужик из контрактников. – И привез прямо на позиции… живого козла. Привязал к дереву и умчался. А в это время хохлы начали по нам лупить из минометов и «Градов». В придачу еще и вражеский танк работал. Короче, взрывается все вокруг, грохочет. Перепуганный козел из-за дерева морду высовывает и жалобно блеет. Мол, какого хрена меня сюда привезли? Лучше бы убили сразу!

– И чем закончилось?

– Погиб наш козлик смертью храбрых! Убило осколком мины. Жалко, конечно, было скотинку. Зато нам его геройская гибель значительно задачу упростила – самим не пришлось козлика убивать, грех на душу брать. Освежевали мы его, как сумели, тушу разделали. Неделю, не меньше всем отделением, добром поминая, козлика ели. И супы варили и жаркое готовили. Хотели его за козлиную доблесть к награде представить, да вспомнили, что даже, как зовут, из-за обстрела не успели узнать. А когда спросили об этом комвзвода, он, узнав, зачем, чуть не помер тут же, в окопе, от смеха…

Посмеялись от души и курильщики. А один сказал:

– И чего только на войне не случается! Иной раз диву даешься.

И посыпались рассказы один удивительнее другого…

Боец получил нетяжелое ранение. Хотел остаться на фронте, но его отправили в отпуск по ранению. И, едва уехал, как, артиллерия противника накрыла блиндаж с его группой. Почти все, кто там находился, погибли. Ему повезло? Но почему? Слепая рулетка судьбы или провидение Божие?..

Мобилизованный мужик носил в нагрудном кармане письмо малолетнего сына. И вот однажды в бою пуля пробила его бронник и почти на все сто процентов вероятности должна была его убить. Но, коснувшись письма ребенка, развернулась и вошла в бронник с оборотной стороны. Что это? Мистика? Или также вмешательство Всевышнего?..

– Зашли мы в село. Оборудовал я себе позицию в полуразрушенном брошенном доме, где одна комната еще под крышей, а другая, за стенкой, уже под открытым небом. В комнате под крышей я на столе пулемет установил, ленты разложил. Приготовился, в общем. И тут начался минометный обстрел. Одна из мин в комнату без крыши попадает. Через несколько минут – второй прилет, и опять в ту же комнату. Когда обстрел закончился, захожу туда. Все в пыль разнесло! Когда появился у пацанов в доме по соседству, они глазам своим не поверили, что я живой и невредимый. Думали, что уже двухсотый. А говорят, что снаряды в одну и ту же воронку дважды не попадают…

– А вот тоже был случай. Пацан в полевом госпитале рассказывал. Начался минометный обстрел, рядом с ним разорвалась мина. Левую руку ему почти оторвало, висела безжизненно. Боль была долгой, нестерпимой и с каждой минутой усиливалась, заставляя просто орать на автомате. Свое обезболивающее он незадолго до этого отдал другому пацану и себе теперь ничем помочь не мог. Время шло, никто его не эвакуировал. А терпеть было уже совершенно невозможно. В отчаянии парень решил себя взорвать. Уцелевшей рукой он достал гранату, прижал к щеке. Но когда продел большой палец в кольцо, чтобы выдернуть чеку, прилетел осколок. Он попал точно в этот палец и вышиб его из сустава. А пацан так и остался лежать, боясь пошевелиться, с прижатой к щеке гранатой, пока помощь не подоспела…

– Я раньше ни в какую мистику и все такое прочее абсолютно не верил! Пока не произошла со мной на «передке» эта вот история, – продолжил устный сериал военных чудес очередной сказитель с сигаретой в зубах. – Сам я сирота. Мама пятнадцать лет назад померла, когда я еще маленький был. Воспитывала меня тетка. А мама за эти годы ни разу даже не приснилась. И вот ночь. После недавнего боя установилась тишина. Воспользовавшись ею, мы решили немного вздремнуть. Нас пятеро. Уснули прямо в окопе. И вдруг приходит во сне ко мне мама и говорит: «Сынок, просыпайся, вставай, ты хочешь писать, сходи пописай!» И настойчиво так меня тормошит. А мне и писать-то особо не хочется. Спокойно мог до утра потерпеть. Однако послушался, встал, выбрался из окопа и полусонный отошел в сторонку шагов на тридцать. Едва успел отлить – прилет. Упал, вырубился на время, а когда очнулся, поднялся, увидел развороченный окоп. Подойдя, с ужасом увидел, что все пацаны – двухсотые. Наверное, и проснуться не успели. Меня тоже осколками почикало, но жив остался.

– Спасла тебя мама таким вот мистическим образом, – сделал вывод кто-то из курильщиков.

– Наверное, – согласился поведавший эту историю, и пообещал: – Когда в родных краях окажусь, обязательно на кладбище схожу, маму навещу, поклонюсь и огромное спасибо скажу.

– А со мной, братва, на «передке» вот какое чудо случилось! – стал рассказывать свою мистическую историю очередной курильщик. – Во время штурма прямо под ногой взорвалась мина, и меня отбросило в воронку метрах в двух от меня. Лежу я в этой воронке с оторванной ногой, боль дикую превозмогая. А враг приближается. Все отчетливей слышу украинскую речь. Сдаваться я не желал, поэтому достал гранату, выдернул чеку, приготовился. В последний раз посмотрел на небо и увидел вдруг над собой громадного, метра в четыре ростом, ангела. Я смотрю на него, он – на меня. А через мгновение он закрывает крыльями воронку и все… Когда через некоторое время высунулся из нее, увидел, что уже наши подходят. Эвакуировали, отправили в госпиталь. Небесные, стало быть, силы меня спасли.

– Когда от боли сознание теряешь, и не такое может почудиться! – возразил один из курильщиков.

– У меня на «передке» видение покруче было, – взялся рассказывать еще один боец. – Работала наша разведгруппа в тылу укров. Но, видимо, их дрон нас выследил, сообщил о нашем местонахождении, и накрыли нас артударом. Когда я очнулся, увидел пацанов из своей группы. Тела их лежали на земле, а контуры, отделяясь, пытали встать. Я понял, что это душа отделяется от мертвых тел. И один из мертвецов спрашивает: «Ты с нами?» Я ответил, что мне надо выходить. «Тогда тебе туда», – показал направление убитый пацан. «Как же идти, ничего не видно?» – спросил я и услышал: «Иди по светлячкам». Я и правда увидел светящуюся дорожку, которая и привела меня в расположение моей части. Позже выяснилось, что шел я по минному полю, и в части долго не могли поверить, что я смог пройти его, не подорвавшись…

– Да-а-а… Чудес и мистики «за лентой» хватает, – откликнулся сидевший рядом с Витьком Чумичев и вспомнил эпизод из своей фронтовой жизни: – Меняли мы позицию. Добиралась до располаги[8] наша группа на броне. Я в какой-то момент чуть отлепился от нее, повернулся к товарищу, чтобы о чем-то спросить у него, как вдруг из лесополосы выстрел. И пуля прилетает ровно в то место, где только что была моя голова. А я без каски. Жарко. Снял, чтобы охладиться. И вот прикиньте: я же мог сидеть, как сидел, и тогда пуля была бы точно моей!.. Правильно кем-то сказано: нас всех подстерегает случай…

А однажды зашел в курилке спор, кто на современной войне наиболее важен и ценен. В первую очередь, называли артиллеристов, летчиков, танкистов. Штурмовики, десантники и морпехи настаивали, что без их участия ни одна боевая задача не может быть решена до конца. Разведчики саркастически ухмылялись: а кто цели обнаруживает и арту координатами снабжает, а пехоте путь к ним указывает? На что «птичники» (операторы БПЛА) резонно возражали, что главные разведчики в нынешней войне – это управляемые ими «птички», которые и разведку ведут, и беспощадно врага истребляют, его технику и укрепления.

– «Птички» вообще очень опасны, неважно, в чьих руках они находятся, – утверждал невысокий крепыш с позывным Накат. Нашим позициям от них тоже достается будь здоров! Из-за дрона укропов несколько пацанов нашей штурмовой группы враз двухсотыми стали, а я калекой. Надыбал он, падла, нас сверху и взялся гоняться: куда мы, туда и он. Потом боеприпас в нас пустил. Я на ходу запнулся, упал, пока поднимался, чуть приотстал от ребят. А в это время боеприпас их и настиг. Мне до своих несколько шагов оставалось, когда взорвалось. Пацанов троих наповал, в клочья, а я живой остался, только раненный в нескольких местах, особенно ногам досталось. Правую-то потом удалось спасти, а голеностоп у левой оттяпали. Так что «птичек» и «птичников» недооценивать нельзя.

– Но и переоценивать, я думаю, тоже, – возразил сидящий напротив Витька́ парень. – Мне однажды посчастливилось от дрона-камикадзе убежать.

– А разве можно от него убежать?

– Можно. Надо только быстро бегать, петлять по-заячьи и немного везенья. Я бегал быстро и успел заскочить в укрытие. А рядом на ветках чье-то одеяло сушилось. Ихний оператор дрона, видно, подумал, что оно и есть вход в блиндаж и направил на него своего камикадзе. Сколько после попадания перьев и пуха было!..

Дружным смехом встретили спорщики эту историю. А после небольшой паузы голос подал Сергеич с позывным Карбюратор. Возрастной, уже за пятьдесят, мобилизованный мужик. На гражданке был водителем грузовика. Им остался и на фронте. Был тяжело ранен, остался без руки и получил ожоги, когда, подвозя танкистам солярку, попал под обстрел. Когда они с Витьком познакомились, Сергеич, оглядев его, сказал: «У меня такое ощущение, сынок, что ты в том злополучном рейсе сидел в кабине рядом, справа от меня. Правая сторона больше пострадала».

– Я, братишки, вот что думаю, – сказал он. – На войне нет чего-то особо важного и не особо. «За лентой» все важно и связано одной цепью. Вот я водила. Подвожу снаряды для арты, боеприпасы для минометов, а при смене позиций тягаю и сами эти пушки с минометами; ну и, конечно, снабжаю бронетехнику топливом. Все это делает нашу скромную шоферскую службу и крайне необходимой, но и смертельно опасной. Для обеих воюющих сторон военные водители – в числе главных целей. А уж если везут они топливо, ГСМ или боеприпасы, то и вовсе цель номер один. Уничтожат такой груз – обескровят передовую линию: стрелять, двигаться ничто не сможет. Все ведь на топливе. Без него и арта, и бронетехника, и авиация – мертвый металл. Вон и штурмовики признаются, что без топлива они через полчаса погибнут. Поэтому, героические наши разведчики, штурмовики, артиллеристы и прочая элита, уважайте скромный труд военных водителей, доставляющих вам на «передок» под огнем противника все самое необходимое! – закончил Сергеич под одобрительный смешок и тут же услышал укоряющий голос парня, сидевшего рядом с Витьком:

– А че про такелажников не вспомнишь? Они с водилами теснее всего связаны. Груз сам в кузов не запрыгнет. Те же снаряды для арты. Их надо загрузить, выгрузить, к орудиям поднести. Ящик снарядов от девяноста килограммов и больше весит. Нехило, да? Тяжеленная, скажу, работенка, черная. А надо еще и от погрузки до выгрузки на месте назначения постараться незаметно все сделать, с наименьшими потерями. Громадного риска ребята, часто самые настоящие смертники. Вот Зубр соврать не даст – он как раз из такелажников. Скажи, Веня, как ты инвалидом стал.

– Да чего там!.. – махнул рукой Веня-Зубр, коренастый парень с ампутированной чуть ниже колена левой ногой. – Ну, в общем, возили мы с пацанами артам и минометчикам боеприпасы. Как-то раз перегружали их в каменное двухэтажное здание, приспособленное под склад, и на него вдруг спикировал беспилотник-камикадзе. Снаряды взорвались, а из стены вывалилась массивная бетонная плита и придавила мне ноги. Сам выбраться не мог. Стал звать на помощь, но поблизости никого не оказалось. Не помню, сколько времени я так пролежал, пока на меня не наткнулись штурмовики. Но тяжеленную плиту без крана поднять было невозможно, поэтому они решили сделать под ней подкоп. Несколько часов попеременно копали, пока не освободили мне ноги. В полевом госпитале сказали, что одну ногу надо ампутировать, иначе начнется гангрена, из-за того, что нога несколько дней пролежала на мерзлой земле и фактически уже отмерла. Сказано – сделано. Теперь вот, – показал Зубр на пристроенный между колен костыль, – ни шагу без лучшего друга! Зато ребята-штурмовики как бы крестниками моими стали: отправляя в госпиталь, подарили на память свой шеврон.

– Если уж на то пошло, то, по справедливости, надо бы и за военных медиков слово замолвить, – подал голос боец с позывным Уралец. – Тоже героические ребята. Большинство нас им жизнью своей обязано. Если бы не они, думаю, всем тут сидящим не пришлось бы сейчас спокойно покуривать да лясы точить.

– Это точно! – поддержал его раненый с позывным Крючок. – Иной раз такие чудеса творят! Вспоминаю, когда в полевом госпитале ждал эвакуацию в Ростов, привезли тяжелого. Врачи осмотрели и ужаснулись: в груди застрял неразорвавшийся боеприпас. Представляете! Ситуация критическая. Одно неосторожное движение – и можно всему этому надувному модулю вместе с операционной на воздух взлететь! Но хирург рисковый попался, решился на операцию. Делал ее с помощниками в бронниках. И провели они ее с таким мастерством и хладнокровием, что просто супер! Бойца спасли. Саперам оставалось увезти боеприпас подальше от госпиталя и ликвидировать.

– Но это уникальный случай, исключительный, – возразил сидевший напротив Витька́ мужик такого же примерно, что и Яресько с Чумичевым, возраста. – А повседневная работа военных медиков куда менее эффектная, но всегда тяжелая, грязная, кровавая. И такая же опасная. Причем необязательно связана с хирургией. Военная медицина она разная и как бы многоступенчатая. Сначала трехсотому прямо на поле боя надо оказать первую помощь, потом, чаще всего под обстрелом, эвакуировать – не дать раненому умереть до ближайшего полевого медпункта. Все это есть непосредственная задача так называемого «санитара переднего края», который входит обычно в состав либо эвакуационной команды, либо штурмовой группы.

– Как это? Медик и он же штурмовик? – удивился кто-то из курильщиков.

– Скорее, сначала штурмовик, а уж потом медик, потому что в группе санитар переднего края на таком же положении, как и остальные штурмы. И в такой же обстановке: окопы, грязь, частые обстрелы, боестолкновения и много кровищи. Ну, и, как правило, у санитара военная специальность есть. Я, например, был еще и пулеметчиком.

– Ладно, доставил санитар переднего края трехсотого куда надо. А дальше?

– А дальше док или фельдшер с ним разбираются – анамнез, осмотр, предварительный диагноз, устранение ошибок санитара переднего края при оказании первой помощи, стабилизация раненого и все такое – и принимают решение о его лечении в условиях полевого госпиталя или медпункта с последующей эвакуацией в стационарный госпиталь.

И сразу же вспомнился Сенчукову доктор военно-полевого госпиталя на окраине их городка, с которым он разговаривал, очнувшись после операции, и который объяснял ему, что такое «фантомные боли». После ночного дежурства и на пороге нового, тяжелого и непредсказуемого рабочего дня выглядел он тогда замученным, страшно усталым, а воспаленные от хронического недосыпа глаза просили хорошего сна, которого в ожидании прибытия с передовой новой партии раненых ему гарантировать никто не мог.

– А что же ты, других спасая, сам-то не уберегся? – не унимался все тот же курильщик, удивлявшийся по поводу «медика-штурмовика» в одном флаконе.

– Так некогда было беречься. То штурмам помогал опорники брать, то трехсотых вытаскивал. До себя ли было! Вообще я вам скажу, что в сильных боях санитаров переднего края выбивают с частотой штурмов. Такая вот статистика. Мне еще повезло – двухсотым не стал.

С минуту помолчали, попыхивая сигаретами.

– Если уж совсем по справедливости, – вернулся к разговору Уралец, – то я думаю благодарить надо не только тех медиков, кто «за лентой» нас спасал. А разве докторам, медсестрам и всем тем, кто поднимает нас на ноги здесь, в госпитале, мы не обязаны?

– Это да, это точно!.. – вразнобой согласились курильщики.

– А почто, братишки, мы кормильцев-то наших забыли: поваров и кухню полевую? – напомнил Говоров. – Война войной, а обед по расписанию. Лично у меня к ним большой решпект и уважение. Возможно, мне одному так повезло, но, где бы я ни воевал, везде меня кормили и вкусно, и почти всегда вовремя. А ведь доставить обед на позиции – тоже риск немалый…

– Так, братва, все это от вас послушав, я так и не понял, о чем лай-то? Ведь все ясно, как божий день. Как в старом детском стишке: мамы разные нужны, мамы всякие важны. Кем бы боец на войне ни был, главное, чтоб на победу работал и ее приближал, – словно подводя черту под дискуссией, резюмировал Сергеич-Карбюратор…

Витек полюбил эти спонтанные «ток-шоу» побывавших «за лентой». Он с жадным интересом слушал их истории и воспоминания о том, что там происходило. И, опять же, с завистью. Его там, с этими мужиками, не было!..