Однако, слава богу, были в госпитале процедуры, к которым хотелось возвращаться снова и снова и которые доставляли только удовольствие и наслаждение.
Раз в неделю «тяжелым» неходячим пациентам полагался «банный день». Обычно в календарные выходные, когда не было врачебных обходов.
Приходила в палату медсестра с перекинутым через плечо махровым полотенцем, сменой свежего нательного белья, перемещала Витька́ с койки на каталку и со словами «погнали в баньку» везла в специальный душ для «тяжелых» ампутированных.
Встречала их пожилая санитарка с обязанностями банщицы Александра Афанасьевна, к которой по имени-отчеству никто не обращался, зовя либо Афанасьевна, либо баба Шура. Огрузневшая, с широким плоским лицом и грубоватым голосом, она вместе с тем была расторопна, сноровиста, ловко орудовала мочалкой, каким-то особым чутьем угадывая, где можно потереть пожестче, а где, щадя рубцы заживающих ран, пройтись мочалкой легонько, чтобы не причинить боль.
Медсестра помогала ей раздеть раненого догола, оставляя нетронутыми лишь перевязанные культи, которые нельзя было мочить, и перенести его из коляски на тяжелый высокий стул с высокой спинкой со страховочным ремнем, как в автомобиле.
Медсестра уходила на определенное время по своим делам, а сам процесс мытья полностью переходил в руки банщицы. Взяв в руку лейку душа на гибком шланге, она включала воду и, придерживая Витька́ свободной рукой, чтоб не сползал со стула, осторожно поливала его и намыленной мочалкой водила по его телу, приговаривая:
– Давай под шейкой помоем… Спинку потрем… А теперь пашки и промежности, чтоб не прели…
Витька́ купали, как беспомощного, еще не научившегося делать что-то самостоятельно, малыша. Да он, по сути, в нынешнем своем состоянии таким и был. Ведь даже раздеться и одеться сам толком не мог. Поход в туалет без посторонней помощи тоже был большой проблемой. Да и мыла его не какая-то молодуха, которой Сенчуков, безусловно, застеснялся бы и чувствовал себя крайне неловко, а баба Шура – женщина в немалых уже годах.
Витек млел под ее журчащий голосок, и мнилось ему, что это собственная бабушка купает его, совсем малюсенького, в глубокой оцинкованной ванне, стоящей посреди их кухни на двух крепко сколоченных отцом табуретах. Отчего испытывал он настоящее блаженство.
После окончания мытья, как только того и ждала за дверью, появлялась медсестра и вместе с банщицей одевала подопечного. Потом занималась культями, освобождая их от старой перевязки, накладывая новые бинты. И наконец, везла обратно в палату.
Витек быстро привык к бабе Шуре. У них сложились хорошие, почти семейные отношения. Иногда Витьку даже казалось, что он ее внук. Хотя родной внук бабы Шуры в составе десантного подразделения находился сейчас где-то под Харьковом и иногда звонил бабушке из зоны боевых действий.
Однажды Витек спросил бабу Шуру, а что, если внук ее в их госпитале окажется – раненый и даже, быть может, без руки или ноги.
– Да не приведи Господь! – испуганно всплеснула она руками. – У меня ж сердце порвется!
Из разговоров с бабой Шурой Сенчуков знал, что родители внука – ее дочь с мужем – лет пять назад погибли в автокатастрофе, и с тех пор его воспитывала бабушка, которая в нем души не чаяла. От своего бестактного, как ему показалось, вопроса Сенчукову стало неловко; он пожалел, что спросил, и приготовился извиняться, но лицо бабы Шуры неожиданно озарилось просветленной улыбкой, и она сказала с затаенным вздохом:
– А и хорошо, если у нас окажется, в родные руки попадет. А родное быстрее заживляет, гораздо быстрее!