Был, впрочем, у треклятой перевязочной лично для Сенчукова и один большой плюс: здесь он без особых помех мог разговаривать со Светланой. Раненые без приглашения медсестры в кабинет не совались, из медперсонала сюда лишний раз тоже не заглядывали. А поскольку на перевязки Сенчукова уходило больше времени, чем на других раненых, то и разговоры длились дольше. При этом, наблюдая, как четко и сноровисто делает Светлана свою работу, как ровно и красиво, слой за слоем, ложатся на культи бинты, Витек наглядно убеждался, что одно другому ей не помеха, а сам их диалог как бы даже и помогал ей делать свое дело. Так что, страшась, как и другие раненые, болезненного процесса перевязок, Сенчуков, тем не менее, с нетерпением ждал каждой новой в смену Светланы. И когда оказывался в перевязочной, был счастлив.

О чем только ни говорили они в той «камере пыток»! Но чаще всего, конечно, о самих себе, своей жизни. Говорила все больше Светлана. Она вообще была девушкой словоохотливой и раскованной. А тут, словно долго копила в себе и теперь спешила выговориться. Благо, собеседником Сенчуков оказался чутким и благодарным. Он с упоением внимал Светлане, и ей было легко с ним откровенничать.

На одной из первых перевязок Светлана попросила Сенчукова:

– Витек, хоть немного расскажи о себе. А то ведь я, кроме того, что в карточке записано, ничего о тебе не знаю.

– А что рассказывать-то?

– Ну, была же у тебя какая-то жизнь до того, как трагедия произошла?

– Была, конечно, только ничего особо интересного в ней не происходило. Обычная жизнь, как, наверное, в любом шахтерском городке. Родители всю дорогу на шахте. Отец горноспасателем, пока воевать не ушел, работал, мама – экономистом. Бабушка, когда моложе была и здоровее, тоже к шахте отношение имела. Да почти весь поселок наш с шахтой связан. За исключением разве что детсадовцев да школьников. А после школы большинство все равно шли на шахту работать. Некоторые, даже не доучившись. У нас там целыми семьями уголь добывают. Как это называется?.. А – трудовые династии! Вот…

– Я так понимаю, и тебя ждала та же участь – династию продолжать.

– Наверное. Только не очень-то мне в шахту хотелось.

– А куда?

– Да я и сам не знаю. Куда-нибудь в большой город. Хотя бы в Ростов-на Дону. Из крупных городов он к нам ближе всех.

– Огни большого города… – засмеялась медсестра. – Фильм такой был с Чарли Чаплином.

– Ага, в нашем ДК однажды показывали. Я смотрел. И тоже мечтал среди этих огней оказаться. А то у нас в городке, прикинь, тоска зеленая, скука смертная. Как в деревне, все друг друга знают, а многие – родня. Пойти некуда, кроме ДК. Жизнь большую только по телеку и видел. И то отец говорил, что там придуманная жизнь, не настоящая.

– Ах, Витек, как это мне знакомо! – вздохнула Светлана. – Моя жизнь тоже была не краше. Сама я костромская. Родилась и выросла в селе Лебедишино. Сейчас его нет, а раньше там совхоз был. На нем вся жизнь нашего села держалась. Но в начале двухтысячных он стал разваливаться и в конце концов исчез. За ним вскоре и Лебедишино загнулось. Закрыли медпункт, потом клуб, школу… Но я к этому времени успела девять классов окончить. Деревня наша уже совсем захирела, ловить там было нечего, и я поехала в Кострому, в медицинский колледж поступать.

– Почему в медицинский?

– Подружка сблатовала. Она на год раньше меня со школой рассталась и в колледже училась. Ей нравилось, и меня переманила. Правда, еще одна важная для меня причина имелась: колледж хорошей общагой располагал. А у меня с домом моим как раз большой напряг был. Как можно быстрей свалить хотелось, и насовсем, чтобы ни мать, ни отчима больше не видеть.

– А что так?

– Да… – Светлана, нахмурившись, замолкла, нервно прикусила нижнюю губу, что-то прокручивая в голове. Потом отчаянно махнула рукой, словно сбрасывая с себя тяжкий груз: – Откровенность за откровенность. Никому до сих пор не говорила. Тебе, Витек, повезло, в хорошей семье вырос, не то что я. Отца не помню – умер, когда я еще совсем маленькой была. Мать еще два раза замуж выходила. И оба неудачно. Первый мой отчим на крупной краже попался, в строгую колонию загремел. Второй – алкаш жуткий, да еще и дебошир, когда напьется. Сколько раз я от него убегала, пряталась! А однажды… Однажды пьяный отчим взял меня среди ночи сонную.

– Как взял?

– Как, как… Насильно. Когда проснулась и поняла, что со мной делают, было уже поздно. Да и вырваться не могла. Здоровый бугай. А потом еще и пригрозил убить, если кому скажу. В ту ночь он меня девственности лишил. И больно, и стыдно, но и страшно. Это сейчас я бы ему глаза повыдрала, а то и кастрировала, а тогда мне, девчонке, всего пятнадцать было.

– А мать?

– Она, уже пьяная в дребезину, спала, ничего не слышала. Да и слышала б, помощи от нее все равно не дождалась бы – они ж на пару квасили. Мать его ужас как потерять боялась, поэтому и пила вместе с ним, и все его выходки прощала, и от нападок соседей – он уже всех достал – защищала.

– Так заявила бы на него.

– Легко сказать… Во-первых, боялась, что действительно может убить. Потом стыдно было, да и не надеялась, что поверят. И поверили б, не факт, что разбираться бы стали. Сказали б, сама дала. И доказывай, что не верблюд. Изнасилования тогда и преступлениями-то не считали. В общем, заявлять я никуда не стала, но из дома ушла. В Кострому поехала, подальше от этих уродов. В школе я неплохо училась, поэтому поступила легко. И четыре года учебы пролетели незаметно. Славное время было! – ностальгически улыбнулась Светлана.

– А отчим твой, выходит, сухим из воды вышел! – вознегодовал Сенчуков.

– Я бы не сказала. Воздалось и ему. Допился он до цирроза печени и от него быстренько загнулся. А следом за ним через год и матушка моя…

– Тоже от цирроза?

– Сердце. Внезапная остановка.

– Так ты, выходит, как и я, тоже сирота?

– Круглая, Витек, сирота!..

Через день, когда Любимцева снова появилась в госпитале в свою смену, они продолжили начатый разговор.

– А в Подмосковье ты как оказалась? – спросил Сенчуков.

– Мужу благодаря. Я после окончания колледжа сразу же замуж вышла, и началась моя кочевая жизнь офицерской жены. Лет пять по дальним гарнизонам с мужем моталась, пока его в Подмосковье не перевели. Устроилась я сюда в госпиталь. Надеялась, что нормальная спокойная жизнь начнется. Ага, началась! Муженек мой, как с цепи сорвался. Он и раньше-то в гарнизонах попивал, а тут… Ну, ладно бы только пил. По пьянке он жалостливей становился, пьяными слезами умывался. И руку на меня никогда не поднимал. Другой грешок выполз. Налево стал похаживать. Он, может, и в гарнизонах этим занимался, но там все на виду и особо не разбежишься. А здесь и глаз есть на кого положить, и от посторонних взоров легче скрыться. Но все равно накрыла я его с одной… Из нашего, между прочим, госпиталя. Терпеть этого не стала – выгнала. В ногах валялся, просил простить, шанс дать. Не скрою, сомневалась, уступить была готова. Все-таки, какая-никакая, а любовь-то была. Но решила держаться до конца и на попятную не пошла, не простила. Потом его перевели куда-то в другое место, а комната от Министерства обороны осталась, слава богу, за мной. Там я сейчас и живу. А еще фамилия – в наследство и на память.

– Красивая фамилия – Любимцева! – с чувством сказал Витек.

– Потому и не стала менять, – улыбнулась Светлана.

– А дети у вас были?

– Ох, какой же ты дотошный, Витек!

– Не, ну, а что за семья без детей? Для того и семья создается. Мне это с пеленок внушали.

– Правильно внушали. Правда, не получалось у нас с этим. Да и жизнь кочевая к тому не располагала. Короче, не было у нас детей.

Светлана замолчала, и ампутированное предплечье перевязывала, уже не произнося ни слова. Закончив, сказала, погладив забинтованную культю:

– Ну, вот, перевязали и поболтали. Пригласи там следующего.