И начались знакомые Сенчукову по прежним госпиталям будни, регламентированные строгим распорядком дня, расписанным по пунктам и вывешенным в рамочке во всех палатах на самом видном месте. Большая часть больничного времени отводилась (особенно у недавно прибывших) визитам к врачам, а также различным лечениям и процедурам: от физиотерапии и массажа до лечебной физкультуры и других видов медицинской реабилитации.

Проще, да и легче всего, поскольку он их никогда не боялся, было с уколами. Тем более поначалу, когда медсестра Любимцева делала Витьку их прямо на его койке. Она оголяла его ягодицы, слегка поглаживая, определяла место, наиболее подходящее для укола и, как бы играючи, всаживала иглу шприца. Витек даже почувствовать ничего не успевал. А Чумичев, наблюдая за «иглоукалыванием» Любимцевой, однажды с восхищением заметил:

– Как это у тебя, Света, все ловко получается: хоть сидя можешь шприц всадить, хоть стоя…

– Да, Жека, хоть в прыжке! – засмеялась медсестра.

Но самой болезненной, жестокой и ненавистной из всех процедур, по единодушному мнению пациентов хирургического отделения, была перевязка. Настоящей пыткой она казалась. Особенно ампутированным. Даже тертые бойцы, на полях сражений отважно смотревшие смерти в глаза, заходили в перевязочную со страхом. И Сенчуков с первого же посещения место это возненавидел и на все сто был согласен с теми, кто называл его «камерой пыток». А так как после нескольких операций культи, особенно ног, сильно мокрили, бинты протекали, а, подсыхая, прилипали, будто намазывали их каким-то особо сильным клеем, из-за чего на перевязках бинты отрывались чуть ли не с кожей. И поначалу медсестры перевязывали Сенчукова только в присутствии лечащего врача прямо в палате. Сопалатники при этом срочно покидали ее, дабы лишний раз не травмировать собственную психику.

Первую перевязку на следующий день после прибытия в госпиталь делала ему Валентина Федоровна. Когда она отдирала присохшие бинты, у Витька́ темнело в глаза. Он громко стонал от боли, а слезы, помимо воли, сами катились по щекам.

– Терпи, казак, атаманом будешь! – ободряла Валентина Федоровна, а Витек возражал сквозь слезы:

– Никем я уже не стану.

– Может, и так, – соглашалась медсестра, – но все равно терпи. Бог терпел и нам велел!

Но даже когда перевязывала легкая на руку Светлана, было ненамного легче.

– Ну, почему так больно-то?! – удивлялся и негодовал Сенчуков.

– А потому, Витек, что госпиталю хронически не хватает самых необходимых и, как правило, «копеечных» препаратов и расходных материалов. Элементарной перекиси водорода нет в достатке или, скажем, хлоргексидина, который используют при смачивании ран и снятии повязок. Ихтиоловой мази и даже бинтов в нужном количестве нет. Поэтому нам, медсестрам, старые бинты отдирать от кожи приходится часто «на сухую», а это, мой хороший, как ты успел на себе убедиться, не просто болезненно, а мучительно. Ты еще терпишь, а некоторые раненые не выдерживают и сознание теряют.

– А под наркозом перевязки нельзя делать?

– Можно, Витек. Но его тоже не хватает. Если мы наркоз пустим на перевязки, то тогда, боюсь, операции придется без наркоза делать. Так что из двух зол выбираем меньшее: экономим на перевязках.

– Несчастные раненые! На войне пострадали, в госпитале снова страдать приходится. Почему так?

– А вот так нас снабжают, Витек. Чем ближе к передовой, тем лучше снабжение. Прифронтовые госпитали мало в чем нуждаются. А мы далеко от войны, мы – тыловые, нас снабжают по нормам мирного времени и не учитывают, что поток пациентов из-за войны и у нас очень быстро растет. Все лимиты трещат по швам. Потому и не хватает даже самого необходимого. При нормальном снабжении разве стали бы мы отдирать бинты от ран «с мясом». Думаешь, мы не понимаем, что это боль адская? Понимаем, но вынуждены экономить. И просить родственников, которые навещают наших раненых, о помощи (негласно, конечно): приобретать в аптеках те же бинты (а их уйма уходит) и передавать нам. Даже списки того, что позарез нужно, им составляем. Ну, и волонтеры, конечно, помогают. Без них вообще зашились бы.

Ой, да что там о расходниках говорить, сейчас у нас медиков и тех не хватает. Часть наших специалистов сейчас на фронте. А замену найти не так-то просто.

Светлана говорила о грустном, а Витек завороженно слушал и с упоением впитывал ее голос, наслаждался движением губ, ямочками на щеках, выбивающимися из-под медицинской шапочки прядями темно-русых волос.

– Ну, вот, перевязала, – удовлетворенно сказала Светлана и перехватила его взгляд: – Ты чего на меня так смотришь?

– Как? – растерялся Витек.

– Как-то особенно. Словно любуешься. – Светлана придвинула стул вплотную к коляске.

Витек совсем стушевался.

– Я, наверное, тебе нравлюсь, – игриво предположила Светлана. – Ну, скажи, нравлюсь?

– Очень! – воскликнул Витек. – Ты лучше всех!

Не ожидавшая такого эмоционального взрыва, медсестра отпрянула. Игривая улыбка сошла с лица. А Сенчуков, устыдившись своего порыва, опустил голову. Светлана легонько взъерошила его волосы и сказала:

– Ты тоже хороший мальчик, симпатичный, хоть и… Ладно, – поднялась Светлана, – с твоей перевязкой на сегодня разобрались. А за комплимент спасибо!

Витек хотел сказать, что это не комплимент, что он действительно так считает и в этом уверен, но не решился.

Любимцева выглянула из перевязочной, кого-то позвала. Появился на ее зов Чумичев.

– Женя, отвези, пожалуйста, Витька́ в палату, пока я очередника перевязываю!

– Слушаюсь и повинуюсь! – пристукнул костылем о пол Чумичев и, круто развернув коляску Сенчукова, чуть ли не бегом поспешил из кабинета.

– Пассажира на ходу не вырони, лихач! – смеясь, крикнула вслед медсестра.