После обеда, когда по расписанию значился сон-час, во время которого пациенты должны были находиться, по выражению Говорова, на своих «плацкартах», Иваныч, устраиваясь удобнее на больничной койке, сказал:

– О тебе, Витек, мы кое-что из вчерашнего твоего рассказа уже знаем. Пора и нам ответно исповедаться. Возражений нет?

«Нет, Иваныч, нет…» – вразнобой откликнулись Яресько с Чумичевым, а Сенчуков молча покачал головой.

– Тогда начну с себя. На свете я уже более полувека прожил. Срочную тридцать лет назад отслужил и никак не думал, что снова в армии окажусь и даже воевать буду. Последние лет двадцать на гражданке я был дальнобойщиком. Сам-то я с Урала, из Перми. Там дом мой, семья – две дочери, сын-последыш. А исколесить по роду деятельности пришлось со своей фурой пол-России. И дальше бы колесил, да пришла пора с военного учета сниматься.

Мне бы припоздать с этим делом на пару месяцев, в очередной рейс умотать – глядишь, пронесло б. А я как умная дисциплинированная Маша поперся в военкомат. Тут меня и прижучили мобилизацией. Какая мобилизация, говорю, мне уже полтинник стукнул! А военком: «Э, нет, тебе еще день до снятия с учета!» Я-то, дурак, в девять утра в военкомат приперся. Короче, мобилизовали.

Потом вместе с такими же, как и я, невезучими пару недель позанимались на полигоне, постреляли по мишеням. А дальше распределили по частям и вперед и с песней! И вот что интересно, если «срочную» я проходил мотострелком, то после нынешней мобилизации попал вдруг в разведгруппу. Причем без спецподготовки. Но тогда многое приходилось на ходу осваивать.

Ладно, оказался я «за лентой»[1], да еще на самом «передке»[2]. Группа наша постоянно находилась в двух-трех сотнях метров от окопов укров. Мы высматривали вражеские цели и наводили нашу арту[3]. А когда нас обнаруживали, вступали в перестрелку. Правда, случалось это нечасто. Маскировке уделялось большое внимание.

Но, как говорится, и на старуху бывает проруха. Вычислили нас вэсэушники и накрыли плотным минометным огнем. Мало не показалось. Кого-то убило, кого-то ранило. Никто не уцелел. Мне тоже досталось по первое число. И ногу разворотило, и руку. У меня были такие раны, что медики не знали, как со мной быть. Полгода меня «собирали». С десяток разных операций провели. Сначала в полевом госпитале, потом в Ростове-на-Дону. Там я без ноги остался. Иначе бы гангрена меня съела. Спасибо, жена дневала и ночевала возле меня, держаться помогала. Теперь вот заживление, реабилитация. Протезы по ноге и руке подгоняют. Говорят, еще несколько месяцев может уйти. Но это ничего – самое страшное уже позади!

Кряхтя и постанывая, Говоров сел на койке и кивнул Яресько:

– Принимай эстафету!

По примеру Иваныча Георгий тоже сел на своей «плацкарте».

– Ну, что мне, Витек, про себя сказать? – наморщил лоб Яресько, собираясь с мыслями.

– А почему у тебя позывной Победоносец? – спросил Сенчуков. – В честь святого Георгия Победоносца?

– Скажешь тоже! – засмущался Яресько. – Слишком много чести для меня. Нет, тут другое. Меня так прозвали, когда я еще совсем молодым был. Я в онлайн-игры хорошо играл. Мало кому удавалось победить. Вот и стал Победоносцем. А уж там, «за лентой» я свой компьютерный ник позывным сделал.

Что еще о себе? Мне тридцать первый год. Из Череповца. Там родился пятым в нашей семье. После школы сразу в армию призвали. Тоже мотострелком служил. После армии колледж окончил, а потом работал на фанерно-мебельном комбинате наладчиком оборудования, занимался программированием производственных процессов. Там меня и мобилизация настигла. Повестка, военные сборы, полигон… Ну все, как Иваныч говорил. И тоже быстро-быстро, раз-раз. Не успели оглянуться, как уже там, «за лентой».

И воевал я тоже не по своей военно-учетной специальности, а штурмовиком. Ранен был два раза…

– Ты, Жора, расскажи про историю своего второго ранения, как тебе после него выживать пришлось, – попросил Говоров.

– Ладно, – нехотя согласился Яресько. – Это в районе Авдеевки было. После артподготовки моей группе приказали выдвигаться, чтобы занять и зачистить два украинских блиндажа. От наших позиций до них пару километров по прямой было. Недалеко вроде бы, но вокруг голая равнина, хорошо просматривается. Потому опасность все равно оставалась. Приходилось петлять, чтобы не обнаружить себя. А вел нас беспилотник. И уже почти добрались мы до тех клятых блиндажей, как начался минометный обстрел. Видно, все-таки засекли нас укры. Одна из мин неподалеку от меня приземлилась. Я сразу понял, что зацепила: боль в спине ощутил, пояснице, ягодицах, ноге – везде, в общем, куда осколки от нее попали. И кровь со всех дырок из меня течет. Сделал на автомате несколько шагов и понял, что дальше идти не смогу – ноги не слушаются. А рядом никого из своих: ни командира группы, ни радиста, ни других ребят. Решил пока в блиндаже, который только что штурмовали, перекантоваться да подождать, когда наши обратно будут возвращаться. И тут почти над собой дрон заметил. Наш или нет, черт его разберет. На всякий случай скатился в окоп, который в блиндаж вел, и пополз, практически на руках, ноги волоча.

Протиснулся в блиндаж, а там несколько трупов вэсэушников. Упал я на нары рядом с одним из них, а он вдруг застонал и зашевелился. Меня чуть кондрашка со страху не хватила. Живой оказался укроп! Только раненый, с перебитым коленом и пулей в ляжке. Кровь уже не течет, как у меня, успела запечься, раны подсушить.

Четверо суток выживали мы с ним в холодном блиндаже в компании окоченевших трупов, без еды и воды. То есть еда была – из сухих пайков, что-то типа «Доширака», но такая солено-перченая, что сразу пить страшно хотелось, а пить нечего. Правда, дня через два снежок выпал, так я с блиндажного наката сгребал снег, который нам с укропом воду заменял.

– А вы о чем-то говорили с ним, пока вместе там?..

– Нет, Витек, не до разговоров было. Тем более что укр не говорил по-русски, а я плохо понимал по-украински. Только когда он матерился, мешая украинские слова с русскими, я с трудом мог разобрать, что укр проклинает своих за то, что бросили его здесь на произвол судьбы, а потом еще и обстреляли, уходя. Разговаривать не разговаривали, даже не познакомились, но и врагами себя не ощущали. Вэсэушник тот даже помог перевязать мне раны на спине, до которых сам я достать не мог. Если бы не он, я, наверное, так в том блиндаже от потери крови и загнулся.

А вечером пятого дня его не стало. Умер тихо, незаметно. Утром протягиваю ему снежок – не реагирует. Тряхнул за плечо, а он готов…

– Неужто такой тяжелый был? – удивился Говоров.

– Я не думаю, что его раны доконали, – сказал Яресько. – Скорей, от холода или от обезвоживания умер. И вот остался я один в компании вражеских трупов. На улице темно. Где-то арта громыхает. От этих звуков ощущение появилось, будто меня взрывной волной в морг занесло – вэсэушный. И такой ужас охватил, какого я за все время боев не испытывал. Сразу черные мысли в голову полезли, что и меня, как того укра, свои бросили, и я тоже скоро Богу душу отдам, не дождавшись спасения. И так тошно сделалось, что заплакал. Тридцать лет, а реву, как мальчонка, в лесу заблудившийся.

– А куда свои делись, почему не искали, не спасали?

– А свои, Витек, решили сначала, что я убит, и пошли дальше выполнять боевую задачу. Но командованию части обо мне доложили. Однако же в разгар боевых действий и наступления, понятное дело, не о двухсотых и пропавших без вести голова в первую очередь болела. Да и продвигалась наша группа в целях безопасности, я уже говорил, не по прямой, а зигзагами. Когда меня искать начали, это обстоятельство сильно влияло.

В общем, темень, я один среди трупов без еды и воды, а до рассвета еще ой как далеко. Страшно! И одна-единственная мысль волнует: как же я в этом стихийном морге утра буду дожидаться? И дождусь ли? Нет, подумал, не смогу я здесь оставаться. Надо уходить. А куда, в какую сторону? Ничего не видно. Решил по тому же окопу, по которому в блиндаж попал, только в обратную сторону двигаться. Выбрался на свежий воздух, а ноги не держат, отказывают. Раны, голод донимают. Да еще продрог до костей. А ног от холода и вовсе не чую. Но и к мертвецам возвращаться никак не хочется.

Упал на дно окопа и пополз. На одних руках, считай, ноги за собой волоча. Всю ночь полз. Есть, пить хочу невыносимо. Уже и снег в глотку не лезет. Пожалел, что пачку «Доширака» не прихватил. Хоть и пересоленная, но какая-то все же пища. По утрянке глянул назад – думал, что далеко ушел, а блиндажик-то – вон он виднеется где-то в двух-трех сотнях метров от меня. И окоп еще не закончился. Собрав силы, высунулся я из него и понял, почему так мало продвинулся: окоп змеей извивается, оттого значительно длинней. А в том месте, где я местность обзирал, он и вовсе куда-то круто сворачивал. Ползти дальше я не решился. Черт его знает, куда эта траншея хитрая приведет – может, на позиции вэсэушников. Решил пока тут, на повороте отдохнуть. Сполз обратно на дно окопа и отрубился.

Здесь меня и обнаружили полуживого, уже замерзающего, без сознания два бойца из другого полка. Как я понял, разведчики. Они оставили мне поесть, воды, вызвали по рации группу эвакуации. Но та сначала из-за обстрелов подойти к моему окопу никак не могла – четыре раза подступались, а потом эвакуировать опять же из-за обстрелов не получалось. Видно, дрон следил. Да еще плохо подмерзшее болото по пути пришлось пересекать. Только глубокой ночью доставили меня ребята в полевой госпиталь. Пусть израненного, с обмороженными ступнями, но живого. По гроб благодарен буду я им. А дальше по известной схеме: из полевого в сортировочный госпиталь, а оттуда – сюда, в Подмосковье, в этот реабилитационный госпиталь раны зализывать.

– Долго тебе эти раны придется зализывать, – сказал Говоров.

– Долго, Иваныч, – согласился Яресько. – Как и тебе. Без ноги остаться – мало хорошего. Но все равно это уже куда более веселая песня. Главное, что мы живы!

Слушая Победоносца, Витек вспомнил замечательную книжку о советском летчике Маресьеве «Повесть о настоящем человеке», которую учительница литературы рекомендовала прочитать после восьмого класса на летних каникулах. Его привлекло тогда название книги и то, что она о военном летчике. А, раскрыв книгу, не мог от нее оторваться. А теперь вот Яресько. Тоже ведь «настоящий человек», хоть и не летчик!

– А мне, Витек, про себя и сказать нечего, – вступил в разговор Чумичев. – Биография у меня неинтересная. Мы с Жоркой одногодки. И коллеги. В том смысле, что оба с деревоперерабатывающим производством были связаны. Только он в Череповце, а я в Сибири, на Братском целлюлозно-бумажном комбинате. И профессии у нас схожие. Жора – наладчик оборудования, я – слесарь-электрик электрооборудования. Но самое забавное, что мы с Жоркой срочную в одной роте проходили, хоть и с разных концов страны призвались. А теперь вот в одной палате лежим. Случается же такое!

Когда мобилизовали, я даже обрадовался. Думал, что будет, как с Грузией: повоюем недельку, принудим укропов к миру и по домам. Да и просто хотелось обстановку сменить. Дома тучи сгущались, с женой нелады, скандалы. Надеялся, побудем какое-то время с ней в разлуке, а вернусь – отношения наладятся. Но все пошло как-то не так. И война затянулась, и тучи мои не рассеялись. Сколько писем отправил, ни на одно не ответила…

А в госпитале как оказался? Да, почти, как и тебя, Витек, обрезала меня шальная осколочная мина. И вот что удивительно: четыре месяца пробыл «за лентой» – ни царапины! А как вывели с «передка» и доставили на переформирование, сразу, хоп, минометный обстрел, осколочная мина прилетела, а я отбежать на безопасное расстояние не успел. И, нате вам, пожалуйте, осколочное ранение. Мало того, на другой день повезли в госпиталь извлекать осколки из ноги. И только начали движение в зону эвакуации, снайперу на мушку попался. Он мне, гад, на другой ноге голеностоп разворотил. В госпитале осколки вытащили, нога уцелела, а голеностоп спасти не смогли. Вот, Витек, тебе и «пуля-дура». Валяюсь теперь в госпитале уже в два раза больше времени, чем воевал…