У Иммануила Канта, с теорией морали которого мы познакомились в восемнадцатой главе, тоже был особый взгляд на реальность. Кант считал, что существует царство явлений (видимостей) и отдельное, непознаваемое царство вещей в себе. Мы можем познать явление (феномен), но не можем постичь вещь в себе (ноумен).

Предположим, вы смотрите на чашку. Чашка, которую вы видите, – это явление. Однако за ним скрывается также вещь в себе – по-немецки «Ding an sich». Кант утверждал, что мы не можем постичь вещь в себе, лежащую в основе чашки. Вещь в себе – это непознаваемый Х.

Кант назвал свое представление трансцендентальным идеализмом. Он считал, что внешние проявления – обычные объекты, которые мы воспринимаем в пространстве и времени, – имеют глубокую связь с человеческим сознанием. В то же время он считал, что вещи в себе находятся за пределами нашего сознания и превосходят наши знания. Нашу неспособность познавать вещи в себе* часто называют кантианским смирением.

Мой анализ гипотезы совершенной симуляции интересным образом перекликается с трансцендентальным идеализмом Канта*. Предположим, мы находимся в совершенной симуляции. Тогда, глядя на чашку, я могу узнать некоторые ее свойства, например цвет и форму, а в более общем плане – ее структурные свойства. Все это можно рассматривать в качестве аспектов чашки как образа. Но я не могу знать природу, лежащую в основе чашки. На самом деле за этими внешними проявлениями скрывается цифровой объект, запущенный на компьютере в Мета-Вселенной. При этом в Сим-Вселенной этот цифровой объект для меня непознаваем. Таким образом, мы могли бы думать о цифровой чашке в Мета-Вселенной как о непознаваемой вещи в себе.

Конечно, эта аналогия с воззрениями Канта несовершенна. Он посчитал бы цифровую чашку в Мета-Вселенной просто еще одним явлением, поскольку обитатели вселенной более фундаментального уровня могут воспринимать ее в пространстве и времени. Кант сказал бы, что в основе этой цифровой чашки лежит по-настоящему непознаваемая вещь в себе. Но мы помним, что аналогичные предположения могут быть сделаны и в отношении структуры физики в Мета-Вселенной.

Тем не менее существует интересное сопоставление нашей картины с картиной Канта. Структура реальности соответствует познаваемому царству явлений Канта. А что бы ни лежало в основе этой структуры, оно соответствует непознаваемым вещам в себе.

Примерно в таком ключе интерпретировала философию Канта австралийский философ Рэй Лэнгтон* в книге 1998 года «Кантианское смирение». Согласно Лэнгтон, кантовское царство образов – это царство отношений между вещами, включая пространственно-временные и каузальные отношения. Кантовское царство вещей в себе – это царство внутренних свойств вещей, то есть свойств, которыми они обладают независимо от отношений к другим вещам. Свойства отношений реальности познаваемы, а внутренние свойства познанию недоступны.

Рисунок 54. Иммануил Кант, видимая чашка и цифровая чашка в себе – есть ли непознаваемая вещь в себе за этим?

По сути, царство явлений – это обширная сеть взаимоотношений, сродни описанной нами сети нью-йоркского метро. Эта сеть взаимоотношений дает нам структурную картину реальности. Сфера вещей в себе сродни внутренней природе станций, за исключением самого фундаментального уровня реальности. Эти внутренние свойства образуют внутреннюю картину реальности. Согласно этой интерпретации, Кант придерживается версии концепции «всё-из-структуры-из-Х»*, утверждая, что структура включает в себя сеть отношений, а Х – лежащие в основе внутренние свойства, которые мы никогда не сможем постичь.

По сути, Лэнгтон рассматривает Канта как эпистемологического структурного реалиста, хотя тот работал за 200 лет до того, как этой точке зрения дали название. Некоторые кантоведы возражают, что данное представление не соответствует сложной идеалистической картине реальности Канта. Тем не менее это картина, которую я могу понять и которая даже может оказаться истинной. Также эта картина помогает нам осмыслить гипотезу симуляции. Поэтому я надеюсь, что нечто подобное могло быть у Канта.

Что бы ни говорили о тонкостях интерпретации Канта, моя интерпретация гипотезы симуляции явно имеет кантианский оттенок. В гипотезе симуляции можно увидеть отражения точек зрения многих великих философов, начиная с Платона и Чжуан-цзы. Возможно, в расхожих прочтениях эта гипотеза используется для иллюстрации картезианского скептицизма или берклианского идеализма. Но если я прав, то наиболее подходящее прочтение – это иллюстрация кантовского смирения.