В течение трех с половиною месяцев, когда Пожарский стоял в Ярославле, положение поляков в Кремле было таково, что их выжить оттуда было легче, чем после; оттого-то власти троицкие так торопили Пожарского. Ходкевич стоял в Можайске и ожидал свежих сил. Смоленский воевода Якуб Потоцкий известил его, наконец, что высылает племянника своего Николая Струся с тремя тысячами на смену тем, которые сидели в Кремле. Но Потоцкий, соперник Ходкевича, хотел вместе с тем удалить литовского гетмана от участия и настроил своего племянника в таком же духе. Ходкевич выступил из Можайска и стал за пятьдесят верст от Москвы. Здесь он ожидал Струся целых четыре недели. Из его стана доставили кремлевскому гарнизону продовольствие, свободно проходили в Кремль запасы. Жолнеры требовали жалованья, а Ходкевич успокаивал их письменным ручательством, уверял, что король приедет ко дню св. Матвея, 12 сентября, и уговаривал подождать до этого времени. Со своей стороны он писал к королю, упрашивал его идти поскорее под Москву с Владиславом и собрать плату для войска. После четырех недель стоянки Ходкевич двинулся к Москве. Струсь шел вслед за ним. В первых числах июня Ходкевич перешел Москву-реку и стал на Девичьем поле; и Струсь пришел под Москву и стал особым обозом. Тут начались переговоры и споры. Струсь требовал, чтобы Гонсевский сложил с себя звание начальника Москвы и уступил ему. Ходкевич стал защищать Гонсевского и считал требование Струся оскорблением заслугам Гонсевского. Но сам Гонсевский рассудил, что честь невелика оставаться в столице и благоразумнее будет уступить ее сопернику, который безрассудно домогался этой чести. Он мало надеялся успеха при медленности Сигизмунда, при всеобщем ожесточении русских против польской власти, при деморализации войска. Он видел впереди плачевный исход всего московского дела – и охотно сложил с себя начальство. Струсь со своим отрядом вошел в Кремль. Тогда сторонники Гонсевского нашли в этом предлог оставить Москву. Они раздражались тем, что любимый полководец оставил свое место, и сами не хотели повиноваться его сопернику. Таким образом, Струсь своим приходом скорее ослабил польскую власть в Московской земле, чем усилил. Из прежних воинов, занимавших Кремль, со Струсем осталась только часть сапежинцев под командою Будзила[1059]. Остальные примкнули к войску Ходкевича, потребовали уплаты за те вещи, которые им были заложены. Заплатить им было нечем. Тогда четыре тысячи сапежинцев составили новую конфедерацию и ушли со своими залогами в Польшу – взыскивать самовольно следуемое им за службу жалованье с королевских имений[1060]. Ходкевич рассчитал, что ему незачем стоять под столицею, и опять отправился сбирать продовольствие кремлевскому гарнизону. Сам он стал под Крайцарёвым[1061], а его жолнеры ходили отрядами собирать запасы, и так как вблизи повсюду край был ограблен, то они пустились в глубину Новгородской земли и там были разбиты шведами[1062]. Вся забота Ходкевича была та, чтобы как-нибудь продовольствовать гарнизон до зимы, когда надеялся прибытия короля до окончания сейма. Тут-то самое удобное время было ярославскому ополчению явиться под Москвою. Но Ходкевичу, вероятно, было известно, как не ладилось в русском ополчении, и оттого-то он сам не спешил. Уже в августе поймали русского пленника, и тот сказал, что Пожарский наконец идет к Москве. Тогда Ходкевич двинулся к столице, поспешая прийти туда раньше Пожарского.
Пожарский предупредил Ходкевича и 20 августа подходил к разоренной столице. Прежде всего он отправил передовой отряд высмотреть удобное место для стана. Посланные нашли такое место против Арбатских ворот.
Тут пришли и допущены были к Пожарскому и Минину посланцы от Трубецкого. Они приглашали их с ополчением стать в одном таборе с казаками, но у земских людей были живы воспоминания времен Ляпунова и оставалась сердечная неприязнь к казачеству. Пожарский и Минин отвечали: «Мы не можем стоять в одном таборе с казаками: они начнут враждовать с нашими людьми».
Отпустивши посланцев, предводитель двинул ополчение к Москве, и, когда оно приближалось к ее обширным развалинам, Трубецкой сам выехал навстречу Пожарскому. Трубецкой был боярин, пожалованный в это звание тушинским «вором». Пожарский – только стольник. Трубецкой тогда на время ставил ни во что свое боярство и оказывал честь народному ополчению. Он просил стать вместе, но Пожарский и Минин отвечали, что не будут стоять с казаками. Трубецкой воротился огорченный.
Земское ополчение стало станом, обогнувши (считая пришедшие прежде отряды) часть Белогородской стены от Петровских ворот до Алексеевской башни на Москве-реке. Главное ядро его было у Арбатских ворот, там стояли Пожарский и Минин. Ратные люди, заложивши стан, стали копать около него ров и спешили работать, потому что беспрестанно выглядывали Ходкевича. Казаки занимали восточную сторону Белого города и Замоскворечье. В последнем месте им приходилось выдержать первый натиск неприятеля. Все Замоскворечье было хорошо укреплено: порыты были рвы, во рвах должна была сидеть казацкая пехота.
Через день после прибытия Пожарского увидали ратные люди на западе идущее войско. С Ходкевичем, кроме старого войска, были новые силы[1063]. За ними ехали огромные ряды в несколько сот возов с набранными запасами. Ему нужно было провезти их в Кремль и в Китай-город – осажденным. В этом состояла вся задача его прибытия. Ходкевич стал табором у Донского монастыря и намеревался переходить Москву-реку у Девичьего поля. Трубецкой с главною силою стоял у Крымского двора, в тылу переправы. Он послал к Пожарскому просить несколько сотен в подкрепление, Пожарский послал ему.
Часть литовского войска успела переправиться через реку и сбила московскую конницу, которая не допускала переправляться. Московские люди покинули лошадей, стали биться пешие, поляки погнали их с поля. В это время выскочили осажденные из Кремля к Чертольским воротам: у Ходкевича было намерение через эти ворота провезти запасы до Кремля. Московские стрельцы отбили польский гарнизон с уроном. «Хорошо было, – говорит участник дела, – Москве биться с нами, наевшись хлеба, а наши с мая месяца терпели недостаток; прежде, когда хлеба вдоволь было, и Москва нам страшна не была; а теперь не то что руки, и ноги не слушали, чтоб бегать»[1064]. Ходкевичевы воины погнали московских людей до Тверских ворот; но из-за печей и церквей разрушенного Земляного города начали их сильно поражать московские люди выстрелами со всех сторон. Поляки отступили и перешли назад в Замоскворечье.
Трубецкой, находясь на Замоскворечье у Крымского двора, долго только смотрел на битву. Казаки не хотели помогать земским людям и еще подсмеивались над ними: «Богаты пришли из Ярославля! Отсидятся от гетмана сами!» Только те сотни, что были присланы Пожарским, побежали в бой, а за ними пошли четыре казацких атамана со своими отрядами самовольно и кричали в уши своему предводителю: «От ваших ссор только гибель чинится Московскому государству»[1065].
В следующую ночь московский изменник Григорий Орлов провел шесть сот гайдуков вдоль Москвы-реки. Они напали на московский острожек у церкви Егория на Яндове и овладели им.
Сам Орлов вошел в город и дал знать осажденным о положении и намерениях Ходкевича[1066].
Следующий день, 23 августа, прошел без боя.
24 августа, на рассвете, Ходкевич собрал все войско, решился идти напролом во что бы то ни стало и доставить осажденным запасы. Пожарский стал у Ильи Обыденного, Трубецкой у Лужников. Гетман двинулся со своими силами и с возами, нагруженными запасами для продовольствия осажденных в Кремле; левою стороною командовал сам гетман, в средине шли – с конницею Зборовский, а с пехотою Невяровский и Граевский; направо был Конецпольский и четыре тысячи украинских казаков под начальством атамана Ширая.
Посланные против них стрельцы были сбиты. Поляки пошли по Замоскворечью; конные спешились: невозможно было ехать верхом через груды развалин; только на возах медленно везли запасы, расчищая путь. Казаки Ходкевича выбили казаков московской стороны, засевших во рвах. Таким образом, воины Ходкевича достигли до Пятницкой улицы и напали на русский острожек, поставленный близ церкви Св. Климента Папы Римского. Казаки, защищавшие острожек, не выдержали. Литовцы захватили острожек, ввезли туда часть запасов и поставили свое знамя на стенах острожка в знак победы. Но казаки тотчас же поправились; к ним подоспели их братья, бросились снова на острожек так внезапно, что литовцы не ожидали этого. Острожек достался казакам со ввезенными туда запасами. Но тут распространился между казаками ропот. Они кричали: «Что ж это? Дворяне только стоят да смотрят, а нам не помогают. Они богатятся имениями, а мы босы, наги и голодны: не станем биться за них!»
Об этом волнении донесли Пожарскому. Тогда, по известию, переданному келарем Авраамием Палицыным, Пожарский обратился к нему; Авраамий в то время совершал богослужение у Ильи Обыденного. Келарь взял с собою нескольких дворян, перешел на Замоскворечье, достиг острожка и, увидев толпу казаков, которая стояла над трупами литовцев, стал расточать им похвалы… «От вас, казаки, – говорил он, – началось доброе дело; вам слава и честь; вы первые восстали за христианскую веру, претерпели и раны, и голод, и наготу; слава о вашей храбрости и мужестве гремит в отдаленных государствах; на вас вся надежда; неужели же, братия милая, вы погубите все дело?» «Хотим, – кричали казаки, – умереть за православную веру; иди, отче, к нашим братиям-казакам в станы, умоли их идти на неверных; мы пойдем и не воротимся назад, пока не истребим вконец врагов наших!»
Палицын поворотил к Москве-реке и против церкви Св. Никиты увидал толпу казаков, которые после боя ворочались в свой стан. И этим произнес он горячее слово. И этих он тронул своим словом. «Кричите, – говорил он, – ясак: Сергиев! Сергиев! Чудотворец поможет, вы узрите славу Божию!» Они отозвались все одним восторженным восклицанием: «Спешим пострадать за имя Божие! Сергиев! Сергиев!» Они поворотили к острожку на бой.
Палицын достиг казацкого табора и увидал толпу упрямых, они пьянствовали и играли в карты. И этим Палицын произнес увещательное слово и вместе с тем обещал казну Троицкого монастыря, если они пойдут все отнимать острожек у Св. Климента. Казаки покинули свои забавы, схватились за оружие; все за Палицыным закричали: «Сергиев! Сергиев!» и пустились в бой. Так, если только доверять сказанию, которое передается самим тем, кто здесь играет столь блестящую роль, один человек нравственною силою своей личности и своего слова спас тогда русское дело. Босые, оборванные, с оружием в руках, летели казаки и призывали имя св. Сергия. Темное облако дыма покрыло борцов, восторженные крики были слышнее ружейных выстрелов. Тогда Минин сказал Пожарскому: «Князь, дай мне войска, я пойду». «Бери, коли хочешь», – сказал предводитель. Минин, человек малоискусный в ратном деле в сравнении с опытными воинами, взял с собою передавшегося поляка Яна Хмелевского да три сотни дворян, перешел реку, ударил на две роты, которые стояли у Крымского двора. Одна была пешая, другая конная; побежали обе; конная смяла пешую. В этой схватке перед глазами Минина был убит племянник его, бывший с ним в ополчении. По почину Минина московские люди бросались на Замоскворечье. «Бой разыгрался, – по выражению летописца, – зело великий и преужасный». В полдень казаки достигли литовского обоза, отрезали и захватили четыреста возов с запасами[1067].
Тогда Ходкевич понял, что все пропало; цель, для которой он пришел, не достигнута; он приказал спасать остаток возов и уходить.
Литовцы с наступлением ночи удалились к Воробьевым горам. Ратные люди и казаки хотели их преследовать, но воеводы закричали: «Довольно! Двух радостей в один день не бывает: как бы после радостей горя не отведать!» Успех был полный. Русским достались запасы, которые вез Ходкевич осажденным. Поражение литовского гетмана до того было пагубно, что у него оставалось не более четырехсот конных. Несмотря на то, что осажденные были заперты, Ходкевич нашел, однако, способ сообщить им, что он должен удалиться, набрать новых запасов, и обещал явиться в продолжение трех недель со свежим войском и продовольствием[1068].
Двадцать восьмого августа Ходкевич со своим войском ушел совсем от столицы. «О, как нам горько было, – говорит один из осажденных, – смотреть, как литовский гетман отходит, оставляя нас на голодную нужду!»[1069]
На дороге ушли от него южнорусские казаки, они отправились на северо-восток и разорили Вологду[1070]. Литовский гетман ушел к Вязьме и решился оставить осажденных на произвол судьбы. Он писал королю, что беда происходила от медленности его величества.