Троицкие власти беспрестанно сносились с Пожарским, сообщали ему известия о том, что делается на Руси, оживляли добрыми вестями, извещали, что города Серпухов, Калуга, Тула, Рязань, Торжок, Старица, Ржев, Погорелое Городище и Тверь не захотели признавать нового вора. Их желание было соединить Трубецкого с Пожарским, и они в своих грамотах к Пожарскому уверяли, что Трубецкой целовал вору крест только неволею, а теперь готов соединиться и вместе промышлять над врагами. Но желания троицких властей были против намерения собрать из городов выборных, которые прежде всего избрали бы нового царя. Они находили, что прежде всего лучше освободить Москву, прогнать чужеземцев, искоренить внутренних врагов, а потом уже избирать государя. Они убеждали не медлить, идти скорее под Москву, пока поляки не привели туда новых сил.

Но Пожарский, по выражению летописца[1042], многомолебное писание от обители в презрение положил; он не считал возможным отважиться идти под Москву с малыми силами, оставался в Ярославле, ждал денег, ждал ратных и выборных людей, а между тем отправлял отряды в окрестные города против казацких шаек, которые там бесчинствовали. Один отряд прогнал их из-под Антоньева-Бежицкого монастыря, другой – из Пошехонья. Очистили от казаков Углич и Переяславль[1043].

В то же время Пожарский сносился с Великим Новгородом, и так как этот город со всею землею, как бы то ни было, составлял часть русской державы, то Пожарский в начале мая послал туда Степана Лазаревича Татищева пригласить и оттуда выборных, как из прочих земель; он просил сообщить ему обстоятельно: на чем состоялся договор со шведами? Новгородский владыка прислал ему список с договорной грамоты. Пожарский велел этот список переписать и разослал по городам для земского обсуждения. В июле Новгород отправил не выборными для совета, а послами – важищенского игумена Геннадия и князя Федора Оболенского. Они извещали, что шведский король Карл умер и завещал шведское королевство Густаву-Адольфу, а новгородское – королевичу Филиппу, который скоро прибудет в Выборг. Они приглашали Пожарского быть с Новгородом в общей любви и совете, а также похотеть на все государства Российского царствия королевича Филиппа.

– При прежних великих государях, – отвечал Пожарский, – приходили послы от других государств; ныне пришли вы, послы от Великого Новагорода; а Великий Новгород искони, как начались государи на Российском государстве, от Российского государства отлучен не был; и теперь надобно, чтобы Новгород был по-прежнему с Российским государством. Мы уже искусились: не учинилось бы снова так, как с польским и литовским королем. Польский король Жигимонт хотел дать на Российское государство сына своего королевича и не дал; а чего наделали польские и литовские люди – вам самим известно! И шведский король Карлус хоть и хотел отпустить на Новгородское государство сына, однако вот уж близко года прошло, а королевич в Новгород не бывал.

Федор Оболенский уверял, что «шведский королевич Карло-Филипп Карлович отпущен в Новгород из Свеи вскоре после договора с новгородскими людьми, но ему в дороге учинилась весть, что короля, его отца, не стало, так он воротился с дороги и мешкал по своей вере для погребения; а тут, когда учинился королем брат его Густав-Адольф, так датский король войну всчал, и королевич Карло-Филипп затем позамешкал, что вместе с братом своим Густавом промышлял против датского короля, и многих людей датских побил, а теперь, как они учинились с датским королем в миру, так королева свейская мать и король Густав-Адольф отпустили королевича Карла Филиппа, и он наверно пришел на Иванов день в Выборг и уж наверное на Петров день там будет. От свейского королевства не чаем того, что учинил над Московским государством литовский король».

Пожарский сказал: «Мы все у милосердого Бога милости просим и хотим, чтобы нам всем, людям Московского государства, быть в соединении и брать на Московское государство в цари государского сына, только бы он был в греческой православной вере, а не в иной какой-нибудь, которая вера с нашею православною не состоится. Когда шведский королевич будет в нашей православной вере, тогда мы тотчас выберем от всего Российского государства честных людей, которые будут годны к такому великому делу, и дадим им полный наказ о государственных и о земских добрых делах говорить и становить, как государствам быть в соединеньи, а теперь послов в Свею об этом посылать нам нельзя; были посланы какие люди к польскому королю, боярин, князь Василий Васильич Голицын со товарищи: вот держат их в неволе, и они погибают в чужой земле от нужи и бесчестья!»

Новгородские послы сказали: «А что же себе за пользу тем учинил польский король? Вы разве не стоите против него в собраньи?»

Пожарский сказал: «Был бы у нас такой столп, как Василий Васильевич Голицын, – все бы его держались; а я к такому великому делу мимо его не принялся: меня ныне к этому делу сильно приневолили бояре и вся земля. Видя, что учинилось с литовской стороны, нам не посылать послов в Свею, и мы не захотим на наше государство государя не нашей православной веры греческого закона». «И мы, – отвечали новгородцы, – не отпали от истинной веры; если королевич не захочет быть в православной вере греческого закона, то мы с вами хотим помереть за нашу истинную веру и не примем ни за что государя не нашей веры; и не токмо с вами, бояре и воеводы, и со всем Московским государством вместе, – хоть вы нас подадите, так мы одни за нашу истинную православную христианскую веру хотим помереть»[1044].

Так покончились сношения с Новгородом. Пожарский еще раз отправил гонца с уверениями, что изберут на царство королевича, если он примет греческую веру; но это делалось только для того, говорит летопись[1045], чтобы шведы не помешали ополчению идти под Москву.

Сносясь с Новгородом, Пожарский в Ярославле случайно завел сношения с послом немецкого императора Юзефом, возвращавшимся из Персии через Московское государство. Посол заметил, что было бы недурно московским людям просить себе царя из цесарского дома. Пожарский знал, что этого нельзя, что надобно будет во всяком случае выбирать царя из своих, а не из чужих, но изъявил послу одобрение такой мысли, потому что считал императора сильным монархом и полагал, что его доброе расположение к Московскому государству может быть полезно.

С этою целью он отправил к императору гонцом Иеремию Ватермана; в своей грамоте просил он императора оказать Московскому государству денежную помощь и запретить польскому королю проливать кровь христианскую. Впоследствии на Пожарского брошена была тень подозрения, будто он хотел государя из австрийского дома, но Пожарский был виноват только за свое простодушие, с которым в крайней нужде обратился к сильному государю, думая найти в нем заступничество, и не остерегался корыстных видов, без которых, разумеется, никто бы и не подал помощи Московскому государству.

Время проходило. В июне у Троицы узнали, что Ходкевич двинулся от Можайска к Москве. Медленность воевод в Ярославле возбуждала негодование троицких властей. Они послали в Ярославль соборного старца Серапиона Воейкова с другим старцем, Афанасием Ошериным. Эти старцы повезли увещание, украшенное приличными выражениями, выписками из св. книг и благочестивым мудрословием. Смысл его был таков: «Вы начали доброе дело и теперь о нем не радеете; знайте, что если Ходкевич придет с большим войском и с запасами под Москву, то ваш труд будет всуе и собрание ваше напрасно»[1046]. Но Пожарский, говорит летописец, и после этого послания промышлял о шествии косно и медленно.

Пожарский ожидал ратных, ожидал выборных, ждал денег и между тем держал у себя в руках управление, называясь: «по избранию всех чинов людей Московского государства, многочисленного войска у ратных и земских дел»[1047]; он давал именем своим суд всей земле Русской, раздавал поместья, распоряжался постройкою городов, требовал денежных пособий, подтверждал монастырям тарханы, назначал обычные наказания и вообще совмещал в себе верховную власть над Русскою землею. Но Пожарский не имел таких качеств, которые внушали бы к нему всеобщее повиновение; он сам чувствовал, что поставлен на свое место более за безупречное поведение, чем за способности, – боялся приступить к чему-нибудь решительному, боялся сделать что-нибудь такое, что после оказалось бы неугодным народу, поверившему ему власть. Его мало слушались: в Ярославском ополчении то и дело что было соревнование, козни, драки, полная рознь. Это тем более удерживало Пожарского идти далее и принуждало стоять в Ярославле. Сам он никак не в силах был установить лад в своем ополчении и пригласил жившего у Троицы на покое бывшего ростовского митрополита Кирилла. Тот послушался, прибыл в Ярославль и стал там как бы в качестве третейского судьи. Когда начинались споры, к нему должны были обращаться враждующие стороны. Но мало оказал благотворного влияния этот примиритель. Дни проходили. Троицкие власти теряли терпение. Поехал в Ярославль, наконец, келарь Авраамий Палицын и увидел там, – как он сам выражается, – мятежников, ласкателей и трапезолюбцев, воздвизавших гнев и свары между воеводами и во всем воинстве. Он требовал одного, чтобы ополчение не теряло напрасно времени, чтобы шло под Москву, пока еще не пришли новые польские силы. Но воеводы медлили. Важнейшею причиною медленности был, без сомнения, недостаток денег. Еще в апрельской грамоте в Соль Вычегодскую было писано, что все деньги, какие собраны были в Нижнем, розданы дворянам, детям боярским и всяким ратным людям, что беспрестанно приезжают стряпчие, стольники, дворяне, дети боярские и всяких чинов люди на службу, бьют челом о денежном жалованье, а давать им нечего[1048].

Средина государства была разорена; приостановилась всякая производительность, народ обнищал. Другие города, напр. украинные, еще держались Димитрия, и нужно было писать к ним грамоты и уговаривать: так, напр., была послана грамота в Путивль, где уговаривали путивлян отстать от вора и наравне с верными городами прислать выборных в Ярославль. Но пока эти грамоты могли произвести свое действие, помощи из украинных мест, сильно истощенных и разоренных, ожидать нельзя было. Новгород с его землею был в иноземных руках. Оставалась надежда на северо-восточные края, куда и прежде обращались преимущественно за пособиями и Скопин, и Ляпунов. Пожарский писал грамоты в Пермь, Верхотурье, Устюг, Тобольск и проч. и требовал оттуда доставки денежных и хлебных запасов; оттуда везли в Ярославль, кроме сборных денег, муку, овес, толокно, сухари, крупу, полти свиного мяса; но все это, конечно, не могло доставиться скоро: нужно было время, нужно было ждать. Притом же отдаленные края, не испытавшие от поляков того горя, какое постигло середину государства, были по-прежнему недостаточно усердны. В грамоте в Верхотурье, 26 мая, приказывалось хватать торговых людей, едущих с товарами из тех городов, которые ленились взносить деньги и запасы, и отнимать у них товары силою[1049]. Очевидно, скудость побуждала прибегать к таким суровым мерам. Отсюда-то и несогласия, и ссоры, и неурядица в Ярославле.

Трубецкой совсем отпал от казацкого атамана и ждал Пожарского, чтобы с ним быть заодно. Псковского самозванца уже не стало. Тот самый Плещеев, который осенью первый в московском стане провозгласил его имя, весною отправился в Псков и стал уверять псковичей, что он не царь, а вор, обманщик. Неизвестно, заговорила ли в Плещееве совесть или он не поладил с вором и по личной вражде захотел его погубить. Псковичам и без того уже опротивел этот царик: как только он добрался до власти, тотчас стал делать тяжелые поборы и вел себя распутно. Вор смекнул, что ему может быть худо, и 18 мая бежал из города ночью, не успевши оседлать коня и даже надеть шапки. За ним бросились в погоню, поймали и 20 мая привезли, приковавши цепями к лошади. Во Пскове его посадили в тюрьму за стражею, и там он просидел до июля. Первого числа этого месяца вора повезли к Москве[1050]. На дороге напал на провожавший его отряд Лисовский, и тут пришел конец вору. Лисовский, хотевший освободить его, одолевал; казаки, провожавшие царика, бежали и тащили за собою связанного вора на коне; вдруг он упал с лошади; тогда кто-то из казаков проколол его копьем; потом ему накинули на шею веревку и привязали к лошади. Так рассказывает шведский историк[1051]. По русским известиям, его успели провезти к Москве и там казнили. Шведское известие, кажется, вероятнее, иначе появление его под Москвою не обошлось бы без волнений. Как бы то ни было, когда Пожарский шел к Москве, соперника этого уже не было.

Заруцкий стоял только за сына Марины. Но этим именем нельзя было соединять всех. Было опасение, что, как только Пожарский явится, многие казаки пристанут к нему. Заруцкий решил избавиться от Пожарского и подослал к нему двух убийц – казаков Обрезку и Стеньку. Затесавшись в ополчение, они успели приобрести сообщников между людьми, близкими к предводителю. Вошли с ними в заговор человек семь, из них один жил во дворе князя, Пожарский кормил его и одевал. Стали они выбирать случай убить князя. И вот один раз Пожарский был в съезжей избе, вышел, стал у разрядных дверей и рассматривал пушки, какие из них взять с собою под Москву, какие покинуть. Около него была большая теснота. Какой-то казак Роман схватил князя за руку: должно думать, он был соучастник убийц и хотел попридержать убиваемого. Тогда из толпы, расталкивая людей, бросился на Димитрия Михайловича Стенька, направил свой нож в живот князю, но промахнулся и перерезал ногу казаку Роману. Казак упал и вопил от боли; князь Пожарский сначала было думал, что казака нечаянно ранили в толпе, но тут народ закричал: «Тебя хотят убить, господин!» Ратные и посадские схватили Стеньку и стали мучить. Он во всем сознался, указал и на сообщников. Народ хотел всех перемучить, но князь Пожарский не велел этого делать: одних послал в темницы по городам, других приказал везти под Москву для обличения Заруцкого. Между тем Заруцкий, подсылая тайно убийц, явно вместе с Трубецким отправил к Пожарскому посланцев с известием, что Ходкевич приближается на помощь своим и надобно Пожарскому с ополчением спешить к Москве[1052].

И после этого приглашения Пожарский оставался несколько времени в Ярославле, пока не пришли к нему новые посланцы из-под Москвы. Они были от ополчения украинных городов; там, как только узнали, что на Волге собирались новые ратные силы и получили призывные грамоты от Пожарского, тотчас выступили в поход, пришли под Москву и стали у Никитских ворот отдельно от казаков, которые за это начали делать им пакости. Эти новопришлые послали к Пожарскому от себя Ивана Кондырева и Ивана Бегичева: они рассказывали с плачем об оскорблениях, какие делают им казаки, говорили, что им не дают жалованья, и просили, чтобы Пожарский шел скорее. Пожарский дал им жалованье деньгами и сукнами, отпустил под Москву и велел сказать всем ратным людям, что он с ополчением выходит тотчас и прибудет скоро[1053].

Вслед за этим Пожарский выступил из Ярославля.

Отошедши семь верст, Пожарский поручил свое войско князю Ивану Андреевичу Хованскому и Козьме Минину и приказал вести его в Ростов, а между тем в соседние города побежали гонцы, понуждая людей этих городов и уездов спешить в Ростов на сход. Сам Пожарский отправился поклониться гробам своих прародителей в Спасский Суздальский монастырь, где впоследствии довелось лежать и ему самому. То был благочестивый обычай, наблюдаемый в княжеских родах пред начатием важных дел. В то же время Пожарский отправил воеводою Григория Образцова на Белоозеро – беречь тамошний край от шведов, на случай если бы от них последовало нападение, а Михайла Самсоновича Дмитриева с отрядом отправил под Москву и велел стать у Петровских ворот, но отдельно от казаков и не входить в их таборы. Окончив свой благочестивый подвиг, Пожарский прибыл к ополчению в Ростов, посетил в Борисоглебском монастыре на Устье затворника Иринарха, предсказавшего смерть Сапеге. Прозорливый на этот раз предсказал Пожарскому успех и тем, конечно, ободрил его дух. Когда Пожарский готовился выступать из Ростова, явился к нему новый посланец от подмосковного войска, атаман Кручина Внуков. Трубецкой через него извещал, что Заруцкого уже нет под Москвою.

Вот как это случилось.

Когда Кондырев и Бегичев воротились в подмосковный табор и стали склонять казаков на сторону Пожарского, Заруцкий велел их убить; но они спаслись в стане Михайла Самсоновича Дмитриева, присланного недавно Пожарским. Земское ополчение по частям начало прибывать; в казацком таборе возникла рознь: многие стали отпадать от Заруцкого. На Трубецкого не было уже надежды: он готов был тотчас перейти к Пожарскому, как только последний явится. Не дожидаясь прибытия этого опасного соперника, Заруцкий 17 июля ушел ночью в Коломну; за ним последовала часть табора, остальные казаки остались под начальством Трубецкого. Поляки поясняют это дело так: Ходкевич рассчитал, что Заруцкого можно склонить куда угодно, и подослал к нему какого-то товарища Бориславского. Тот прибежал в подмосковный лагерь, объявил, что недоволен гетманом и хочет служить русскому делу. Его приняли казаки. Тогда он вручил тайно Заруцкому письмо Ходкевича. В войске казацком было несколько поляков: они были в соумышлении с Бориславским. Но один из них, Хмелевский, донес об этом Трубецкому. Поляков перехватали, пытали и замучили. Бориславского сожгли живьем. Заруцкому нельзя было оставаться, и он убежал[1054]. Заруцкий недолго был в Коломне, где жила Марина, ограбил город и убежал вместе с Мариною и ее ребенком в Михайлов[1055].

Вслед за бегством Заруцкого пришел под Москву еще один отряд, князя Пожарского-Лопаты, и стал особым станом между Тверскими и Никитскими воротами. Между тем главное ополчение из Ростова прибыло в Переяславль-Залесский. Все годные к битве переяславцы пристали к нему. Оттуда Пожарский шел к Троице принять благословение от чудотворца Сергия, считавшегося издревле хранителем Русской земли от иноплеменных. 14 августа ополчение стояло между монастырем и Клементьевскою слободою. Тут к нему пришли дворяне и казаки из-под Москвы и просили идти скорее, затем что Ходкевич приближается к столице. Пожарский немедленно отправил под Москву еще один отряд, под начальством князя Василия Туренина, и велел ему стать у Чертольских ворот[1056]. Другой отряд отправили тогда же в отдаленный Архангельск[1057], чтобы оттуда морем не сделано было нападений от каких бы то ни было иноземцев. Тогда уже русские поняли, что надобно спасать свою землю исключительно своими собственными силами, а всякая иноземная помощь скорее может приносить вред, чем пособие. Отряд иноземных воинов – сброд из разных стран – хотел вступить в службу Московского государства (Андриан Фрейгер, Артур Эстон, Яков Гиль) и биться вместе с русскими против польских и литовских людей. Известили Пожарского, что они прибудут осенью в Архангельск, и просили заключить с ними договор. Пожарский отвечал, что «бояре и воеводы великих государств Российского царствия благодарят их и похваляют за желание, но теперь наемные люди не надобны Московскому государству; были польские и литовские люди сильны Московскому государству до тех пор, пока само Московское государство было в розни, а теперь московские люди стали заодно; те, которые были в воровстве, отстали от воровства; из доходов, какие собираются, дается жалованье ратным людям, стрельцам и казакам, а бояре, окольничьи, стольники, дворяне и дети боярские служат и бьются за веру и за свое отечество без жалованья». При этом Пожарский заметил, что русским людям удивительно то, что иноземцы, хотевшие вступить на службу Московскому государству, – в совете с французом Яковом Маржеретом. «Мы его знаем достаточно, – писал Пожарский, – он при Борисе выехал из цесарской земли с дьяком Власьевым, был пожалован поместьем и жалованьем; при Шуйском отправился во французскую землю, а потом снова пришел в Московское государство, пристал под Москвою к вору, который назвался вновь Димитрием Углицким, проливал христианскую кровь, потом пристал к полякам, приходил с Жолкевским под Москву, остался с Гонсевским в Москве, и когда поляки жгли Москву и рубили людей, он проливал христианскую кровь злее польских людей и потом ушел вместе с изменником Михайлом Салтыковым, награбивши московской казны. И теперь ему бы нам против польских людей помогать? Мы удивляемся этому. Нам кажется, Яков хочет войти в Московское государство по умышлению польского короля и польских и литовских людей, чтобы учинить Московскому государству какое-нибудь зло».

Стоя близ Троицы, Пожарский принимал от Дионисия благословение войску. Ополчение было поставлено в порядке на горе Волкуше. Со звоном вынесли из монастыря икону Живоначальной Троицы, иконы местных чудотворцев Сергия и Никона. Дионисий совершил водоосвящение и окропил им войско. Рассказывают, будто в то время сильный ветер дул прямо в лицо войску, обращенному на путь к Москве. Но как только совершилось водоосвящение, ветер стал дуть ополчению в тыл. Это сочтено добрым предзнаменованием. Московские люди утешались мыслью, что Бог поборает по них и благословляет их на благое начинание[1058].