Число осажденных в Кремле увеличилось. Во время суматохи успел прорваться в город полковник Невяровский с тремя стами пехоты, но при недостатке продовольствия это умножение военных сил могло послужить к большей тягости и затруднениям. Русские заперли Кремль и Китай-город со всех сторон. На Замоскворечье, в черте Деревянного города, стояли казаки; на другой стороне русские выкопали глубокий ров; он шел, начиная от одного пункта на берегу Москвы-реки, огибая Каменный город (т. е. Кремль и Китай-город) и упираясь затем в другом месте о берег Москвы-реки[1071]. Заплели высокий плетень в два ряда и насыпали земли между его стенами. В трех местах были построены туры, с которых палили в город: первые около Пушечного двора на северо-западной стороне, вторые в Георгиевском девичьем монастыре, а третьи на Кулишках у Всех Святых[1072]. Простояли таким образом недели две.
Победа над Ходкевичем примирила Пожарского с Трубецким. До сих пор у них разряды были разные и Пожарский не хотел ни за что соединиться с казаками; но после того, как казаки хорошо показали себя в общем деле, оба предводителя съехались, помирились и положили постоянно съезжаться на Неглинной-на-Трубе: там устроили общий разряд, управлявший всею осадою[1073]. В грамотах, разосланных об этом, приказывалось слушаться только таких указов, которые будут посылаться разом от двух военачальников – Трубецкого и Пожарского; то же, что указывалось по грамоте, посланной одним только из них, заранее объявлялось ни для кого не обязательным. Но казаки скоро опять стали враждебно против земства. Их возбуждали враги Пожарского, прибывшие в стан 5 сентября. Главные из них были Иван Шереметьев и князь Григорий Шаховской, известный старый заводчик смут. С ними заодно был брат Ивана Шереметьева, Василий, князь Иван Засекин и Иван Плещеев, погубивший псковского самозванца. Они восстановляли казацких атаманов, а через них всю казацкую громаду на земство. «Нам не платят за службу, – кричали казаки, – дворяне обогащаются, получают поместья в Русской земле, а мы наги, босы и голодны». Одни намеревались уйти на Украину, другие грозили напасть на дворян, ограбить их достояние и самих убить. Среди неурядиц и волнения келарь, уже прежде посуливший казакам казну монастырскую, отправился к Троице, и там архимандрит держал совет со старцами, как делу помочь. Денег в обители не было, но оставались нетронутыми церковные облачения, вышитые золотом и саженные жемчугами. Троицкие власти отправили их в залог казакам на тысячу рублей и обещали выкупить в скором времени. Вместе с тем они послали казакам убедительное воззвание и в нем расхваливали их мужество и доблести. Когда троицкая грамота была прочитана в казацком кругу, казаки до того были тронуты, что решили отправить назад присланные в залог вещи. «Мы все сделаем по прошению троицких властей, – сказали они, – какие бы скорби и беды ни пришлось нам терпеть, все выстрадаем, а отсюда не отойдем, не взявши Москвы и не отомстивши врагам пролития христианской крови». С таким ответом поехали к Троице двое атаманов[1074].
Пятнадцатого сентября Пожарский послал в город к осажденным полякам письмо, обращенное к полковникам Страбинскому и Будзилу, к ротмистрам, черкасам и гайдукам, минуя Струся. Он писал:
«Нам ведомо, что вы, будучи в Кремле в осаде, терпите немерный голод и великую нужду и ожидаете день со дня своей погибели, а крепитесь потому, что Николай Струсь и московские изменники Федька Андронов со товарищи упрашивают вас, ради живота своего. Хотя Струсь учинился у вас гетманом, но он не может вас спасти. Сами видели, как гетман приходил и как от вас ушел со срамом и со страхом, а мы еще были тогда не со всеми силами. Объявляем вам, что черкасы, которые были с паном гетманом, ушли от него разными дорогами; дворяне и дети боярские, ржевичи, старичане и прочих ближних городов взяли в плен живьем пятьсот человек, а сам гетман со своим полком, с пехотою и с служилыми людьми ушел в Смоленск 13 сентября. В Смоленске нет ни души: все воротились с Потоцким на помощь гетману Жолкевскому, которого турки разбили. Королю Жигимонту приходится теперь о себе самом помышлять, кто бы его от турок избавил. Жолнеры Сапеги и Зборовского в Польше разорения чинят. Так вы не надейтесь, чтобы к вам кто-нибудь пришел на помощь. Все горе стало от неправды короля вашего Жигимонта и польских и литовских людей, нарушивших крестное целование. Вам бы в той неправде душ своих не губить и нужды такой и голоду за них не терпеть. Присылайте к нам, не мешкайте; сохраните свои головы, а я беру вас на свою душу и всех ратных людей своих упрошу: кто из вас захочет в свою землю идти, тех отпустим без всякой зацепки, а которые сами похотят Московскому государству служить, тех пожалуем по достоинству; а кому из ваших людей не на чем будет ехать или идти не в силах будет от голода, то, как вы из города выйдете, мы прикажем навстречу таким выслать подводы».
На это великодушное предложение польские предводители написали гордый ответ, превозносили верность долгу и мужество поляков, с омерзением отвергали предложение сдаться как измену, укоряли московских людей в вероломстве своим государям. «Не новость, – писали они, – для вас лгать в своих писаниях: у вас нет стыда в глазах; присмотрелись мы на храбрость и мужество ваше! Московский народ самый подлейший в свете и по храбрости подобен ослам или суркам, которые только тем и обороняют себя, что в ямы прячутся. Видели мы своими глазами, как литовский гетман дал вам себя знать с малыми силами. Мы, ожидая счастливого прибытия государя нашего короля с сыном Владиславом, не умрем с голоду, а дождемся его и возложим царю Владиславу на главу венец вместе с верными его подданными, сохранившими данную ему присягу; а вам Господь Бог за кровопролитие и разорение Московского государства возложит на голову кару, и каждый старший из вас пусть ожидает великой кары Божьей над собою. Не пишите к нам ваших московских глупостей: не удастся вам ничего от нас вылгать; мы вам стен не закрываем, добывайте их, если они вам нужны, а царской земли шишами и блинниками не опустошайте: пусть хлоп идет к сохе, поп – к церкви, купец – на свой торг: здоровее будет царству. Не пиши нам сказок, Пожарский; мы лучше тебя знаем, что польский король усоветовал с сенатом, как довести до конца московское дело и укротить тебя, архимятежника. Не был нам турок страшен и не будет; и не только со своими негодяями и шишами, что у тебя теперь, но если бы к тебе пристало гораздо больше бунтовщиков таких, как ты, то и тогда не одолеешь ты нас при помощи Божьей»[1075].
Осажденные надеялись, что вернется гетман. Проходили недели, гетмана не было. Русские палили на них со своих туров, направляя выстрелы больше всего на башни; крепким стенам ничего нельзя было сделать, в средину опасно было пускать ядра, чтобы не повредить церквей. На Замоскворечье по всей линии стояли казаки. Несмотря на то, что гарнизон был таким образом окружен русскими, оставалась возможность сношений. Шестого октября жолнеры могли еще выслать двух товарищей с известием гетману, что они не могут ждать более недели и должны будут помереть от голода. Ответа не было. Некому было дать его. Гетман был далеко. Осажденные оставлены были на погибель.
Недостаток съестного усиливался с каждым днем. Около 1 октября в Москве цена ржи доходила до 100 злотых за четверть, продавали хлебы печеные из лебеды по три злотых, четверть конского мяса стоила 120 злотых.
Через неделю после того голод достиг ужасающих размеров. «В истории нет подобного примера, – говорит современный дневник, – писать трудно, что делалось. Осажденные переели лошадей, собак, кошек, мышей; грызли разваренную кожу с обуви, с гужей, подпруг, ножен, поясов, с пергаментных переплетов книг, – и этого не стало; грызли землю, в бешенстве объедали себе руки, выкапывали из могил гниющие трупы, и съедено было, таким образом, до восьмисот трупов, и от такого рода пищи и от голода смертность увеличивалась»[1076]. При съедении умерших соблюдался строевой порядок. За следуемого ко съедению товарища велись процессы, шло разбирательство, кто имеет право его съесть. В одной шеренге гайдуки съели умершего товарища; тогда родственники умершего жаловались ротмистру, что они по праву родства имели право его съесть, а гайдуки доказывали, что товарищи по службе имеют на это более права, находясь с ним в одном десятке. Ротмистр не знал, как рассудить их, и, опасаясь, чтобы раздраженные декретом не съели судью, бежал от них. Стали и живые бросаться на живых, сначала на русских, потом уже не разбирая, пожирали друг друга. «Пан не мог довериться слуге, слуга пану», – говорит в письме своем Будзило. Сильный зарезывал и съедал слабого; один съел сына, другой слугу, третий мать; человечье мясо солили в кадках и продавали: голова стоила три злотых, за ноги по костки заплачено было одному гайдуку два злотых. По сказанию очевидца купца, бывшего в осаде, съедено было более двухсот человек из пехоты и товариства. Иные перескакивали через кремлевские стены и убивались или счастливо спускались и отдавались русским. Добродушные кормили их и потом посылали к стенам уговаривать товарищей сдаться. Казаки таких перебежчиков не миловали, мучили их, ругались над ними и изрубливали в куски[1077].
Русские, скучая осадой, хотели кончить скорее и стали рыть подкоп по направлению под Китай-город, но неискусно. Как ни истощены были поляки, но умели найти и уничтожить его, залили водою и поймали подкопщика.
Это не помогло полякам удержать Китай-город. Двадцать второго октября Трубецкой, стоявший станом на восточной стороне Китай-города, ударил на приступ. Голодные не могли защищаться и ушли в Кремль. Русские вошли в Китай-город, и первое, что они там увидели, были чаны, наполненные человечиною.
В Китай-город внесли с торжеством икону Казанской Богородицы, и во имя ее русские дали обет построить церковь, которая и была впоследствии построена: до сих пор она служит памятником вступления в Китай-город победоносного русского войска, носит название Казанской и находится на Кремлевской площади, против кремлевских Никольских ворот. Тогда, чтобы избавить себя от многолюдства, поляки выпустили из Кремля женщин и детей: то были жены и дети боярские; их мужья и отцы боялись казаков и обратились к Пожарскому с просьбою о защите. Пожарский выехал их встречать. Казаки зашумели и кричали, что следует ограбить боярынь, которые выходили из осады с имуществами. Пожарский, Минин и земские люди выехали вооруженные вперед – встречать боярынь, и приняли их благополучно в свой стан. Казаки разъярились за то, что им не дали ограбить боярынь, и похвалялись убить самого Пожарского.
Между тем, выпустивши женщин, голодные стали советоваться между собою, что далее делать. Федор Андронов и другие, подобные ему, противились сдаче; им лучше было помереть с голоду; они знали и надеялись, что с ними хуже голодной смерти будет, когда свои братья заберут их в руки. Но весь гарнизон зашумел и порывался отворять ворота, хотя бы на смерть. Сам Струсь, муж великой храбрости и многого рассуждения, как называет его русское сказание[1078], перестал уже храбриться. Послали к русским предводителям послов. Просили пощады, объявили себя военнопленными, выговорили себе одно только условие, чтобы сдавшимся оставили жизнь. Предводители сперва посоветовались между собою, потом дали обещание, что ни один пленник не погибнет от меча. Поляки, знавшие свирепство казаков, уговаривались, чтобы начальствующие лица сдались только Пожарскому, а не хотели ни за что сдаться Трубецкому, но этого нельзя было сделать. Трубецкой уверял, что он употребит все влияние, чтобы казаки не обижали пленных.
Двадцать четвертого октября поляки отворили ворота на Неглинную (Троицкие) и стали выпускать бояр и русских людей. Вперед всех вышел Мстиславский, за ним бояре, составлявшие совет, дворяне и купцы, сидевшие в осаде. Их вид возбуждал сострадание. Пожарский и Минин выехали встречать их со своим войском. Казаки опять поднялись и кричали: «Надобно побить этих изменников, а их животы поделить в войске». Земское ополчение стало в боевой порядок. Русские вышли из ворот, стали на Каменном мосту в нерешительности и ожидали, как их соотечественники начнут за них бой между собою. Казаки показывали намерение броситься на земское войско. Но до этого не дошло. Казаки покричали, пошумели и ушли в свои таборы. Пожарский и Минин с честью проводили своих в свой земский стан.
На другой день, 25 октября, отворились все ворота Кремля. Русские хотели ознаменовать вступление в свою столицу религиозною торжественностью. Земское войско собралось близ Иоанна Милостивого на Арбате, войско Трубецкого – за Покровскими воротами. И оттуда, и отсюда пошли архимандриты, игумены, священники в облачении, с крестами и иконами, в Китай-город; за ними двигалось войско. Оба шествия сошлись в Китай-городе на Лобном месте. Здесь запели молебен. На челе духовенства стоял тогда доблестный Дионисий, нарочно прибывший из своей обители. Тогда из Фроловских (Спасских) ворот вышли к ним навстречу архиепископ галасунский Арсений с кремлевским духовенством. Сам Арсений держал в руках Владимирскую икону Богородицы. Показавши себя сторонником Владислава, этот духовный чужеземец старался перед русскими загладить свое уклонение. Он рассказывал, что перед тем как русские овладели Китай-городом, ему являлся св. Сергий и предрек победу своих соотечественников. Соединившись, духовенство вошло в Кремль к Успенскому собору и там совершило литургию и благодарственный молебен.
И в Кремле, как в Китай-городе, русские увидели чаны с человечьим мясом, слышали стоны и проклятия умиравших в муках голода. Горько тронуло русских опустошение церковных и царских сокровищ. Поляки побросали оружие и ожидали своей судьбы. Их погнали в таборы. Струся заперли в Чудовом монастыре, остаток его полка отдали казакам. Будзила взял Пожарский к себе с остатками его сапежинцев. Все имущество пленных было сдано в казну; Минин распоряжался отбором, и все это отдали казакам в награду.
Те пленники, которые достались Пожарскому и земским людям, уцелели; их отправили в разные города. Но казаки не вытерпели и, в противность крестному целованию, перебили чуть не всех. Из пехоты не осталось ни одного в живых. По русским городам народ был ожесточен за разорение Москвы и опустошение Московского государства; в Нижнем Новгороде, куда послан был Будзило с товарищами, пленных чуть не разорвали; народ озлобился даже на воевод, которые их стали оборонять, и едва-едва мать Пожарского спасла их от позорной смерти.
Пленных позапирали в темных и сырых тюрьмах. Другие сосланы были в Ярославль, в Галич, на Белоозеро, в Вологду. Будзило из тюрьмы писал к королю, описывал крайность, которая заставила их сдаться, умолял обратить на пленных внимание и избавить их от тяжелой неволи. Впоследствии, однако, новоизбранный русский государь приказал их содержать не как узников, а, по выражению посла, дававшего о них объяснения немецкому императору[1079], как «учтивых» людей; велел давать им кормы довольные и на платья. Через посредство Струся, пересылавшего нужное жене своей в Польшу, царь отправлял своему пленному отцу деньги. Вообще уже при Михаиле Феодоровиче, до размена пленных, с ними обходились так хорошо, что они позволяли себе даже буянить.