Димитрий жил в Путивле с февраля, уже около двух месяцев. Там у него устроился сам собою двор: маленький Путивль сделался на некоторое время оживленною и многолюдною столицею. С разных сторон Руси туда беспрестанно прибывали охотники служить Димитрию. Многолюдство привлекло туда и торговцев; образовалось там подобие ярмарки. Вместе с этим Путивль сохранял воинственный образ: каждый день опасались то нападений, то измены. На стенах были заряженные пушки: и день и ночь пушкари, чередуясь, стояли наготове с фитилями; по валу, по всему посаду и по околице ходили и ездили отряды для надзора. Димитрий деятельно работал над воинским делом, прибегал и к благочестию. Он приказал привезти из Курска чудотворную икону Божией Матери, которая славилась знамениями и исцелениями.

Духовенство обнесло ее по городской стене в торжественной процессии; множество народа следовало за ней. Каждый день после того, утром, Димитрия видели в церкви: он усердно молился пред иконою и говорил, что отдает себя и свое дело защите и покрову Пресвятой Девы Богородицы. Димитрий любил беседы, приглашал русских и поляков на обед; тут были и православные монахи и священники, и католические ксендзы. Димитрий поднимал разговоры и споры о предметах богословских и философских и укорял в невежестве своих духовных. «Когда я с Божиею помощью стану царем, – говорил он, – то заведу школы, чтоб у меня по всему государству выучились читать и писать; в Москве университет заложу, как в Кракове; буду посылать своих в чужие земли, а к себе стану принимать умных и знающих иностранцев, чтоб их примером побудить моих русских учить своих детей всяким наукам и искусствам». Сам Димитрий был очень любознателен; не получивши основательного воспитания, он хотел дополнить этот недостаток чтением польских книг и беседами с образованными поляками, заводил разговоры о риторике, философии и истории, спрашивал о многом и сообщал собственные впечатления. Ксендзы пользовались этим с тайною целью распространения католичества. В Путивле около Димитрия неотступно находились двое иезуитов, Николай Чиржовский и Андрей Лавицкий. Они были ученее других, окружавших Димитрия, были способнее отвечать ему на разные вопросы, касавшиеся области знания, а потому легко овладели его беседою, сделались ему необходимы для его умственной жизни. В своих письмах они сообщают, что названый Димитрий, увидавши у патера Лавицкого латинскую книгу Квинтилиана, приказал себе из нее прочесть развернутое место и так увлекся любознательностью, что пожелал у иезуитов тогда же учиться риторике и философии. Определяли быть каждый день по уроку из той и другой науки. Приближенные к Димитрию московские люди также присутствовали на этих уроках, и тем отстранялось подозрение, которое легко зарождалось по поводу его близости с иезуитами. На этих уроках щекотливые религиозные вопросы умышленно устранялись. Учители изумлялись необыкновенной памяти и остроумию названого московского царевича. Военные обстоятельства, требовавшие беспрестанного отвлечения от мирных научных занятий, побудили его прекратить эти уроки. Он отлагал их до будущего времени, когда Бог пособит ему овладеть престолом. Но мысль об основании в Москве академии и коллегий не оставляла его в разговорах и с поляками, и с русскими. Иезуиты всеми средствами старались расположить и Димитрия, и его приближенных к Римско-католической церкви[202].

Поляки устроили себе в Путивле церковь и отправляли в ней богослужение. Названый Димитрий в день Благовещения подарил в эту церковь образ Богородицы, украшенный по серебряному золоченому окладу дорогими каменьями, а ко дню Пасхи – богатый покров из персидской материи, который ксендзы употребили на покровение гроба Христова, устраиваемого католиками в последние дни Страстной недели[203]. Московские люди приходили туда, дивились латинским обрядам, уразумевали, что это обряды также христианские, как и обряды Греческой церкви; им они понравились. В ночь Пасхи, во время обряда резурекции, католики ради торжества стреляли из пушек и для того заранее предупредили русских, чтоб они не были изумлены внезапною стрельбою[204].

Всем казалось, что промысел печется над Димитрием. Тайное поручение Борисово – извести врага – не имело успеха. Посланные Борисом монахи, вместо того чтоб сейчас подделаться и приблизиться к Димитрию, чтоб иметь возможность его убить, стали возмущать людей в Путивле, проповедовали, что называющий себя Димитрием не есть настоящий царевич, уверяли, что знают его, что жили в одном монастыре, что он беглый монах-чернокнижник, а настоящий Димитрий давно лежит в земле в Угличе. Они принесли в Путивль грамоту от патриарха, предающую проклятию расстригу и обманщика. Они успели склонить на свою сторону двух приближенных претендента. Но больше не удалось им ничего. Их поймали. Один из них, уже старик, сознался: «У моего товарища, – говорил он, – есть в сапоге яд, страшный яд; если к нему прикоснуться голым телом, то тело распухнет и человек в девятый день умрет; твои приближенные согласились с ним, решили положить яд в кадило и окурить тебя этим ядом вместе с ладаном; они подкуплены Борисом и пересылали ему письма». В те времена было в обычае верить в яды, которых действие оказывается каким-нибудь необычным способом. Димитрий призвал обвиненных. То были люди, которых привели к нему прежде связанными, как обыкновенно выдавал народ своих воевод и начальников. Они были люди старые. «При ваших сединах вы решились на такое дело, – сказал Димитрий. – Коварные злодеи, так-то заплатили вы за милость и милосердие, когда я даровал вам жизнь? Бог обнаружил ваши злодеяния чрез этого монаха». Они повинились во всем. Димитрий, приняв уже правилом отстранять от себя суд и отдавать его обществу, дозволил просившим его обывателям Путивля совершить над ними суд миром и казнить. Их расстреляли из луков; двух монахов заключили в тюрьму, а третьего, открывшего заговор, наградили[205]; иезуиты, бывшие тогда при названом Димитрии, писали, что у этого монаха под подошвою обуви вынули приготовленные к царю и к патриарху донесения, где извещалось, что они, явившись с поручением в Путивль, убедились, что престолоискатель есть истинный царевич Димитрий Иванович[206]. После Димитрий простил и тех, которые сидели в тюрьме[207].

Также удалось Димитрию рассеять и опровергнуть распущенные слухи, будто он Гришка-расстрига. Димитрий показывал перед всем народом лицо, которое называло себя Григорием Отрепьевым. Этот человек рассказывал, что он действительно был у патриарха Иова книжником, бежал из Москвы, спознался с царевичем, когда последний ходил в Киеве в монашеском виде, но что он и царевич – разные лица. Свидетельство, заявляемое беспрестанно в Путивле всенародно, как следовало ожидать, удостоверяло русских в истинности Димитрия и привлекало к нему.

Хоть он еще не воцарился в Москве, но уже был на самом деле владельцем Северской земли и в качестве действительного князя Северского послал к польскому королю князя Ивана Андреевича Татева, бывшего черниговского воеводу, и извещал о том, что ему покорилась уже Северская земля. Вместе с ним для подтверждения истины слов претендента отправился посол от Путивля и всех городов и уездов Северской земли, как от духовных, так и от мирских людей всякого звания. Выбран был для этого Сулеша-Булгаков. Северская земля извещала польского короля, что она поклонилась и принесла подданство и послушание Димитрию Ивановичу, жаловалась на польское рыцарство, что оно оставило ее государя, просила короля Сигизмунда оказать ей помощь и спасение и не попустить на разорение неприятелям государя Димитрия Ивановича[208]. Польскому королю Сигизмунду хотя и было, конечно, весьма приятно слышать о таких успехах претендента, от которого можно было ожидать выгод и для Римско-католической церкви, и для Польши, но он не принял посольства, не допустил его к себе до тех пор, пока не услышал, что Бориса нет на свете и Московское государство склоняется признать государем Димитрия[209].

Немного дней спустя после прибытия из Северской земли послов Димитрия в Польшу умер Замойский, к большой радости иезуитов, поборник свободы совести и мысли, муж закона, ревнитель просвещения и народности, враг всякого пронырства и иноземных козней. Замойский долго стоял костью в горле отцам иезуитам. Антоний Поссевин, извещая тосканского герцога о его кончине, писал: «Теперь исчезнут препятствия, которые он ставил, противодействуя немцам, покровительствуя Трансильвании и мятежным уграм, подавая помощь (как я много раз удостоверился) еретическим союзам против польского короля, не говоря уже о задержках и препятствиях к распространению римско-католической веры в Московии и Ливонии»[210].

Когда Димитрию донесли о смерти Бориса, о волнении в войске, он выпроводил, как было выше сказано, Дворжицкого и Запорского, а сам дожидался со дня на день появления к нему послов. 14 мая старого стиля к нему явился Иван Голицын; товарищами ему были выборные от всех полков, собранных для этой посылки во имя разных земель и уездов русских. Иван Голицын, кланяясь низко, говорил:

«Государь, царь и великий князь Димитрий Иванович! Прислало нас войско из-под Кром, бьет тебе челом и обещается тебе служить; молят твоего, государь, милосердия и прощения за вину к нему, что мы по неведению стояли против тебя, прироженого своего государя. Нас Борис ослепил и обманул: мы прежде его признали царем и по смерти хотели присягать его детям, стоять против Гришки Отрепьева; но теперь нам дали другой образец присяги, где не поминалось о Гришке, а чтоб мы стояли против тебя, прироженого нашего государя, царя Димитрия Ивановича, и не признавали тебя за государя своего; так мы уразумели, убереглись и однолично все положили, чтоб ты, наш государь прироженый, шел и воцарился на столице блаженной памяти отцов твоих. Ныне, вместо присяги Борисовым детям, мы учиняем присягу тебе, а бояр, что держатся Бориса, перевязали; а в Москву послали мы знатных людей объявить, что мы все признали тебя наследным и законным своим государем, чтоб и в Москве, подобно нам, принесли тебе присягу на послушание»[211].

Димитрий принял их чрезвычайно любезно, обнадеживал милостию, вполне извинял их за то, что они до сих пор были его врагами, и вообще обворожил ласковым обращением.

Ивана Годунова, как родственника Борисова, посадили в тюрьму в Путивле.

Вслед за этими депутатами приехал в Путивль Басманов. Выехав из обоза, этот главнокомандующий встретился с Запорским и от него узнал, что грамота о прибытии польского войска была фальшивая и написана самим Запорским. Басманову стало стыдно своего легковерия, хотя он не раскаивался более, что передался новому царю. Когда он явился к Димитрию и принес повинную, Димитрий принял его дружелюбно; оба сразу узнали, поняли друг друга. Димитрий стал дорожить им, потому что видел в нем человека способнее и умнее других. Привязался к Димитрию и Басманов, когда увидел, что Димитрий умеет ценить преданность, дружбу и ум. Басманов, важнейший до сих пор враг Димитрию на пути к московской короне, теперь сделался его первым советником. Димитрий отправил Басманова снова к войску приводить его к присяге. Вслед за ним и сам он отправился из Путивля, 24 мая[212].

По дороге спешили явиться к нему навстречу бояре: Шереметев, Василий Голицын, Михайло Салтыков и другие; с ними приходило несколько сот человек бить челом новому государю. «Все войско, – говорили они, – и вся земля Российская покоряются тебе». Не доезжая до Кром, Димитрий остановился, не поехал в обоз, а послал приказание, чтоб все те, у которых есть поместья около Москвы, ехали домой на время до указу; другим не приказано идти к столице, а велено находиться в сборе до тех пор, пока Москва не покорится, дабы в случае, когда придется подчинять ее силою, пресечь подвоз съестных припасов в столицу; третьей части велено было идти к Орлу и там дожидаться самого царя. Он задержался несколько дней близ Кром, пока войско разошлось. Поляки предостерегали его не слишком вверяться и не отдаваться в руки огромного войска, которое еще так недавно шло против него. За войском и он двинулся к Орлу, и, когда подъезжал к этому городу, воевода Федор Иванович Шереметев, духовенство, народ и часть войска, тысяч до восьми или более того, встречали его с хлебом-солью, с крестами, образами, с колокольным звоном и с торжественными восклицаниями: «Буди, буди здрав, царь Димитрий Иванович!» Поляки и здесь нашептывали ему – не доверяться вполне, и постоянно держали около него почетную стражу человек во сто. Эта мера была уже некстати, могла только раздражать русских, – и в самом деле, поляки не в силах были защитить претендента, если б русские не захотели его иметь царем.

Димитрий пробыл в Орле несколько дней и назначал над войском команду по полкам[213]. Из Орла Димитрий отправился в Тулу в сопровождении русского войска и польского отряда. В каждом людском поселении встречали его с хлебом-солью, с колокольным звоном; выходили священники с хоругвями и образами, из окрестных городов и сёл спешили на большую дорогу встречать царя, посмотреть на него, полюбоваться им; все ликовало. И были то для Димитрия минуты самые счастливые, какие не могли повториться более в жизни при всех возможных успехах. На Оке явились к нему выборные от всей Рязанской земли, били челом и уверяли в готовности отдать жизнь и достояние за государя[214]. Так он достиг Тулы, а вперед себя послал в Москву Гаврила Пушкина и Наума Плещеева с возбудительной грамотою к москвичам.