В Москве со времени отправления Басманова народ с каждым днем становился смелее и смелее, с каждым днем власть Годуновых колебалась. Народ единогласно требовал возвращения сосланных Борисом и, главное, матери Димитрия. Требование было сильно справедливое, и, конечно, Годуновы были бы спасены, если б царица Марфа объявила всенародно, что она знает, что сына ее нет на свете. Но царица Марья Григорьевна хорошо знала, что Марфа ни за что так не скажет, и нельзя было освободить ее. Возвратить всех опальных также значило бы умножить число сильных врагов: сделали уступку народу и воротили из ссылки князя Ивана Михайловича Воротынского. По возвращении из похода Мстиславского и Шуйского чернь возмутилась, лезла уже в Кремль. Тогда вышел Василий Иванович Шуйский и говорил народу речь: «Сами видите ежедневно, какую кару посылает карающая десница Господня за наши грехи. А вы все коснеете во зле и замышляете измену на разорение земле нашей, поругание святой нашей веры и осквернение святыни московской. Я вам целую крест на том, что Димитрия царевича нет на свете, я сам своими руками положил его тело во гроб в Угличе; и тот, кто называется этим именем, – расстрига, беглый монах, наученный сатаною, осужденный на казнь за свои мерзкие дела. Собирайтесь вы лучше Богу молиться, чтоб отвратил от нас гнев Свой, и стойте твердо на истине, – так и все поправится». Толпа расходилась повеся головы, потому что Шуйского многие уважали. Но ропот не переставал. Снова раздались требования, чтоб в Москву привезли мать Димитрия: пусть она порешит дело.

Около половины мая стали появляться в Москве бежавшие из-под Кром ратные люди. Большая часть из них не могла ничего сказать, потому что ничего не знала. Когда их спрашивали знатные люди, они грубо отвечали: «Поезжайте сами и узнайте». Наконец прибыли Телятевский и Катырев-Ростовский, и все разъяснилось.

Весть о переходе Басманова, бояр и всего войска на сторону Димитрия была роковою для Годуновых: оставалось им либо бежать, либо отречься от престола и признать добровольно Димитрия перед всеми, либо же попытаться собрать последние силы, идти против врага и погибать с честью. Годуновы не сделали ничего подобного: они сидели в кремлевских царских палатах и противодействовали общему смятению только тем, что, по изветам доносчиков, которых подкупали деньгами, приказывали ловить и мучить распространителей Димитриевых грамот да тех, которые чересчур смелым сочувствием к Димитрию навлекали их гнев. Это значило – не сходить ни на шаг с дороги Борисовой политики. Оказалось, что сын не мог идти далее отца. Говорят, что Димитрий посылал к Федору письмо с убеждением мирно оставить престол, как и прежде к отцу, но молодой Годунов приказал замучить посланца и не отвечал на предложение[215].

Когда в народе стало известно, что войско передалось Димитрию, в Москве сделалась тишина. Иностранцы, видевшие ясно, как перед тем с каждым днем возрастало народное волнение, удивлялись этому и боялись. Действительно, это была та самая тишина, как в природе бывает перед сильною грозою. Тридцатого мая сделалась было тревога: какие-то два молодца увидали за Серпуховскими воротами большую пыль и закричали, что идет множество возов и конницы. Весть разнеслась с быстротою по столице; все подумали, что это идет Димитрий: началась беготня, толкотня. Москвичи выбегали из домов: все спешили – не запасаться оружием, чтоб отражать неприятеля, а покупать хлеб-соль, чтоб встречать законного государя. Царица и Федор пришли в ужас; бояре вышли из Кремля спрашивать, что это значит; народ не отвечал, и ясно было, чего ждут и как готовится Москва встречать врага, если б он пришел. Но никто не приходил. Обман открылся, народ стал расходиться. Многие толпою еще стояли в молчании на площади. Боярин стал возвещать им нравоучение, хвалил царя Федора Борисовича и приказывал вперед хватать виновников народного волнения. Два молодца, наделавшие кутерьмы, казнены. Народ молчал.

На другой день, 31 мая, по приказанию правительства стали взводить на стены пушки; но заметно было, что ратные люди работали неохотно, а толпа глядела на это с кривляньями и насмешками. Стены эти укрепляли затем, что услышали, будто атаман Корела идет к Москве и находится от нее уже верст за сорок. Тогда благоразумные люди спешили упрятывать свои драгоценности и деньги по монастырям: боялись, что у черни что-то недоброе затевается: хочет она поживиться на счет богатых. Возмущение московской черни казалось пострашнее Димитрия.

1 июня привезли в Москву Димитриеву грамоту посланные им дворяне. Они не осмелились прямо въехать в столицу и остановились в подмосковной слободе, в Красном селе. Там ударили в колокол. Сбежалась толпа. Стали читать Димитриеву грамоту. Раздались восклицания в честь Димитрия. «В город, в город!» – закричали голоса. Плещеева и Пушкина подхватили и повезли в Москву прямо на Красную площадь. Ударили в колокола. Поставили посланцев на Лобном месте. Народ бежал на Красную площадь со всех сторон. Все пространство около Лобного места, называемое Пожаром, было занято народом около Троицы на рву (Василия Блаженного), вдоль Кремлевской стены от Фроловских до Никольских ворот, на площади, в рядах по лавкам, – везде была такая давка, что невозможно было протесниться; вышедшие из Кремля бояре, думные дьяки, стрельцы ничего не могли сделать. Они громко говорили: «Что это за сборище, за бунт? Разве нельзя было подать челобитную такому доброму, ласковому, мягкосердому государю? Самовольно собираться не следует! Берите воровских посланцев и ведите их в Кремль! Там пусть они покажут то, с чем приехали!»[216]

Народ отвечал неистовыми криками, не давал посланцев и приказывал им читать громко грамоту. Посланец с Лобного места прочитал грамоту от имени Димитрия. Грамота обращена была к знатнейшим боярам: Мстиславскому, Шуйским, Василию и Димитрию, и ко всем боярам, окольничим, стольникам, стряпчим, жильцам, приказным, дьякам, дворянам, детям боярским, гостям, торговым людям, к лучшим и середним и ко всяким черным людям. В грамоте говорилось:

«Вы целовали крест блаженной памяти отцу нашему царю и великому князю Ивану Васильевичу и нам, его детям, на том, чтоб вам не хотеть иного государя на Московское государство, кроме нашего рода. И когда судом Божиим не стало нашего родителя и стал царем брат наш Федор Иванович, тогда изменники послали нас в Углич и делали нам такие утеснения, каких и подданным делать негодно, и присылали много раз воров, чтоб нас испортить и убить; но милосердый Бог укрыл нас от злодейских умыслов и сохранил в судьбах своих до возрастных лет. А вам всем изменники говорили, будто нас в государстве не стало и будто нас похоронили в Угличе в соборной церкви Всемилостивого Спаса. Когда судом Божиим не стало брата нашего царя Федора Ивановича, вы, не зная про нас, прироженого, государя своего, целовали крест изменнику нашему Борису Годунову, не ведая его злокозненного нрава и боясь его, потому что он уже при брате нашем Федоре Ивановиче владел всем государством нашим и всех жаловал и казнил как хотел. Вы думали, что мы убиты изменниками, а когда разошелся слух по всему государству Российскому, что с Божией милости мы, великий государь, идем на православный престол родителей наших, великих государей царей Российских, мы хотели доступать нашего государства без крови; но вы, бояре, воеводы и всякие служилые люди, по неведению стояли против нас, великого государя, не смели даже говорить о нас. Я, государь христианский, по своему государскому милосердому обычаю, не держу на вас за то гнева, ибо вы так учинили по неведению и от страха смерти себе».

Далее грамота извещала, что Димитрий идет с большим войском, что города Российского государства ему били челом, и в том числе отдаленные поволжские города ему покорились, что из Астрахани ведут воевод и уже они на дороге в Воронеже, а князья Ногайские изъявляют готовность помогать ему, но он не принял их помощи и велел им кочевать близ Царева-города, а не идти в Русь, потому что он не хочет кровопролития и междоусобия. Чтоб раздражить народ против Годуновых, Димитрий припоминал их несправедливости и жестокости:

«Наши изменники, Марья Борисова жена Годунова, и сын ее Федор, не жалеют о нашей земле, и жалеть им нечего, потому что они чужим владели; оттого они разорили отчину нашу Северскую землю и православных христиан побили без вины; мы, однако, не ставим и этого в вину нашим боярам и служилым людям, потому что они так поступали по неведению и боясь от изменников смертной казни. Припомните, какое утеснение от изменника нашего Бориса Годунова было вам, боярам и воеводам, и всем родовитым людям какое поношение, какое бесчестье, и от инородного терпеть того было невозможно! А вам, дворяне и дети боярские, какие были разорения, ссылки и нетерпимые муки, каких и пленным делать негодно! А вам, гостям и торговым людям, не было вольностей в торговле вашей и в пошлинах: треть имущества вашего отбиралась, а иногда чуть не все… И тем еще вы не могли укротить злокозненного нрава его! А вы еще до сих пор не опомнитесь и не хотите знать нас, своего прироженого, государя, и праведного суда Божия не помните, и хотите проливать кровь неповинных православных христиан. Этого вам делать не годится; вот, даже иноземцы скорбят и соболезнуют о вашем разорении и, узнавши нас, христианского, кроткого милосердого государя, служат нам и не щадят крови своей за нас. Мы, христианский государь, жалея вас, пишем вам, чтоб вы, памятуя свое крестное целование царю Ивану Васильевичу и детям его, побили нам челом и прислали бы к нашему царскому величеству митрополита и архиепископов, и бояр, и окольничих, дворян больших, и дьяков думных, и детей боярских, и гостей, и лучших людей; а мы вас пожалуем: боярам учиним честь и повышение и пожалуем прежними их отчинами, да еще сделаем прибавку и будем держать в чести; дворян и приказных людей станем держать в нашей царской милости; гостям и торговым людям дадим льготы и облегчение в пошлинах и податях; и все православное христианство учиним в покое, тишине и благоденственном житии. А не добьете челом нашему царскому величеству и не пошлете просить милости, то дадите ответ в день праведного суда, и не избыть вам от Божия суда и от нашей царской руки»[217].

По прочтении этой грамоты поднялись смятение и споры, так что ничего нельзя было со стороны разобрать. Бояре, возвышая голос, старались успокоить толпу. Их голоса не слушали. Одни кричали: «Буди здрав, царь Димитрий Иванович!» Другие упорно стояли за Годуновых, еще не доверяли: точно ли тот Димитрий, кто идет к ним под этим именем. Наконец из толпы закричали голоса: «Шуйского! Шуйского! Он разыскивал, когда царевича не стало; пусть скажет теперь по правде, точно ли царевича похоронили в Угличе?» Шуйского взвели на Лобное место; громада замолчала и с напряженным вниманием ждала, чем разрешит ее недоумение этот боярин. Шуйский, давний враг Годуновых, сказал: «Борис послал убить царевича, но царевича спасли, а вместо него погребен попов сын»[218]. После русские толковали правдоподобно, что Шуйский рассчитал, что его уверения в пользу Годунова не удержат народа, и оттого сказал народу такое слово: все равно, думал он, народ в неистовстве сведет Годуновых, пошлет за матерью; она признает претендента сыном, и ей, конечно, поверят более, чем ему. Может быть, при том Шуйский и для своих видов воспользовался случаем погубить Годуновых, чтобы потом проложить себе дорогу к престолу. Сказанного Шуйским было довольно. «Теперь, – кричала громада, – нечего долго думать: все узнали; значит, настоящий Димитрий жив, и теперь – в Туле! Принесем ему повинную, чтоб он простил нас, по нашему неведению».

«Долой Годуновых! – заревела неистово народная громада. – Долой их, б…… детей! Всех их друзей и сторонников искоренить!

Бейте, рубите их! Не станем жалеть их, когда Борис не жалел законного наследника и хотел его извести в детских летах. Господь нам теперь свет показал; мы доселева во тьме сидели. Засветила нам теперь звезда ясная, утренняя – наш Димитрий Иванович. Буди здрав, Димитрий Иванович!»

Говорят, что некоторые советовали Федору выйти на площадь и обличить неправду писем Димитрия; но он не решился[219]. Толпа хлынула без удержу в Кремль во дворец. Уже некому было защищать семью Бориса. Караул держали стрельцы; они увидали, что не совладать им с народом, и отступились. Федор бросился в тронную (вероятно, в Грановитую палату) и сел на престоле. Он думал, что толпа не посмеет наложить на него рук, как увидит его в царственном величии. Мать и дочь стояли с образами в руках, словно со щитами против народной ярости[220].

Но для народа Федор Борисович был уже изменник Федька, а не царь. Его стащили с престола. Мать-царица, потерявши все царское величие, начала метаться перед народом, сорвала дорогое жемчужное ожерелье с шеи, бросила в толпу[221], плакала, униженно просила не предавать смерти детей ее. Народ и не хотел убивать их. Вдову-царицу, молодого Федора и Ксению перевезли на водовозных клячах в прежний Борисов дом, где жил Борис, когда еще не был царем. К дому приставили стражу. Весь царский дворец опустошили, все в нем ломали, грабили; говорили, что Борис осквернил его. Другие толпы напали на дома свойственников и клевретов покойного тирана. Досталось всем носящим прозвище Годуновых; постигла одинакая участь Сабуровых и Вельяминовых: дворы опустошили, их имущество разнесли, их дома разломали, челядь разогнали, иных вдобавок поколотили и, наконец, заковали и отдали за-приставы. Тогда раздражило громаду сильно то, что во дворце отыскали двоих посланцев от Димитрия; они были иссечены, испечены: никто не знал прежде, что их мучили тайно. «Вот, – кричал народ, – и всем то же было бы! Вот что делают Годуновы! вот какое их царство!»[222] Был тогда с народом Богдан Бельский; его только что освободил из ссылки Федор Борисович. Этот боярин получил тогда в народе большую честь и силу, первое за то, что его Борис гнал, а второе за то, что был пестуном Димитрия по назначению царя Ивана Васильевича. Народ кричал, чтоб он управлял царским дворцом и Кремлем, пока прибудет царь. Между тем, покончивши с Годуновыми, толпа хотела разгромить царские погреба и на радостях накатиться. Богдан Бельский остановил их и говорил: «Так делать не годится, – теперь мы все разопьем, а приедет царь Димитрий Иванович, тогда к столу ничего не будет: чем же царя угощать будем? А вы ступайте в погреба немецких докторов, Борисовых любимых иноземцев: они богаты и нажились при Борисе, были у него советниками и наушниками назло православному народу. Выпейте их напитки и все добро их себе возьмите». Народ бросился на дома немецких докторов: у них в погребах стояли бочки многолетних медов и вин, – все в минуту было выпито. Разнесли их имущества; бедные немцы так много лет разживались в чужой стороне, теперь вмиг лишились всего и стали нищими. Бельский не любил немцев, мстил докторам особенно за то, что один доктор по приказанию Бориса когда-то выщипал ему бороду. Дали тогда трепку всем, кого только могли обвинить в прежней приверженности к Годуновым. Толпы бросались на их дома, взламывали замки, забирали платье, деньги, утварь, выводили лошадей и скот, а когда доходили до погребов – тут было раздолье: поставят бочку дном вверх, разобьют дно и черпают сапогами, котами, шапками и пьют, пока без чувств не попадают; и так в этот день до ста человек лишились жизни[223].

Душ не губили, зато сильно грабили без всякой пощады, снимали с осужденных народною ненавистью даже рубахи, и многие видели тогда, – говорит очевидец, – людей, адамовым способом прикрывавших свою наготу листьями. Чернь, долго и много терпевшая, долго униженная, радовалась этому дню, чтоб потешиться над знатными и богатыми, отплатить им за прежнее унижение. Потерпели тогда и такие, что вовсе не были сторонниками Годуновых, за то единственно, что были богаты; и всеобщий грабеж и пьянство продолжались до ночи, когда все заснуло мертвецки[224].

Гаврила Пушкин и Плещеев, смотревшие над этим надо всем, отправили с известием к Димитрию в Тулу сеунча (вестовщика). Поехали к Димитрию выборные от Москвы князь Иван Михайлович Воротынский и Андрей Андреевич Телятевский; они повезли ото всей Москвы повинную грамоту[225], где москвичи просили прощения, приглашали нового царя на престол, признавали себя верными подданными его и извещали, что Годуновых детей более нет на престоле: и они, и все их свойственники и друзья отданы за-приставы и дожидаются воли царской над собою. Грамота была написана от лица патриарха Иова, митрополитов, архиепископов, епископов и всего Освященного собора, бояр, окольничих, дворян, стольников, стряпчих, жильцов, приказных людей, дворян московских, детей боярских, гостей и торговых всяких людей всего Российского государства[226]. Невозможно теперь решить, до какой степени в самом деле участвовали все сословия, поименованные в призвании нового царя, и равным образом патриарх Иов[227].

Патриарх оставался на своем престоле несколько дней по свержении Годуновых; если бы он не хотел признавать Димитрия царем, то сам бы удалился по свержении царя. Но этого не было. Он священнодействовал и не оставил своего сана; не видно также, чтоб он заявил тогда что-нибудь против Димитрия. Это обстоятельство невольно заставляет подозревать, не поклонился ли новому царю, наравне с другими, этот архипастырь, всегда уважавший силу и успех, думая: авось ли не удастся под сению его оставаться в покойном и благоденственном житии, как и при Борисе?

Находясь в Туле, Димитрий занимался государственными делами как русский царь: приказал рассылать грамоты во все города и земли Российской земли о своем пришествии, послал форму присяги и сносился с иноземными державами. Он узнал, что из Москвы уехал английский посол Смит с письмами Бориса. Он приказал догнать и отправить его с письмами от своего имени, где извещал, что теперь в Московском государстве новый царь, желает пребывать с Англией в дружелюбных отношениях и, как только вступит в свою прародительскую столицу, тотчас пошлет в Лондон послов, а английской компании даст такие выгоды и привилегии, какими она не пользовалась еще до сих пор[228].

Он просил агента остаться в Москве до его приезда[229]. Среди этих занятий приехали присланные в звании выборных от Москвы с повинною. За ними прибыли добровольно некоторые бояре – ударить челом новому государю. В числе бояр были все три брата Шуйские, Федор Иванович Мстиславский, главные представители тогдашнего боярства.

В то же самое время, когда бояре кланялись и приносили повинную Димитрию, явилась к нему толпа донских казаков: ее вел атаман Смага Чертенский с товарищами. Димитрий любил донских казаков; недавно его поразила верность и храбрость Корелы в Кромах. Он принял их с явными знаками предпочтения боярам и допустил их к руке прежде, чем бояр. Таким образом, он задевал родовую гордость и высокомерие последних. Если, с одной стороны, от этой смелости и могла зашевелиться в сердцах бояр гордость, то, с другой, это убеждало многих в том, что новый царь есть истинный Димитрий; плут и обманщик не решился бы так поступать; до этой смелости мог дойти только тот, кто сильно уверен в своих правах и до того надеется на свою правду, что ему нет нужды искать расположения сильных: он считает себя всех сильнее по праву и надеется, что это право охраняет всемогущий Бог. Димитрий обошелся на первый раз с боярами сурово и укорял, что они так поздно признали законного наследника престола, когда казаки и простой народ предупредили их в этом и заранее отторглись от крамольников.

Люди московской знати ехали из столицы одни за другими, били челом царю и произносили присягу в соборной церкви. К присяге приводил их рязанский архиепископ Игнатий. Родом он был грек; был он в отечестве архиепископом на острове Кипре, приехал в Россию при Федоре; Борис покровительствовал изгнанным восточным духовным; он взял под свою опеку Игнатия, и вскоре Игнатий назначен в Рязань архиепископом. Теперь, когда по выходе Димитрия из Орла ему присягнула вся Рязанская земля, этот архипастырь первый из своих собратий архиереев явился к новому царю, чтоб заслужить его внимание и расположение; Димитрий полюбил его. Иова нельзя было держать на патриаршестве, хотя бы он, уступая обстоятельствам, и покорился; нельзя было доверяться старому Борисову приверженцу и пособнику, который знал о злодеяниях Бориса, покрывал убийство Димитрия и недавно еще уверял православный народ, что идущий на него не настоящий Димитрий, а самозванец. Димитрий решил заменить его Игнатием; этот архипастырь во многом сходился с царем: был он нрава веселого, любитель прекрасного пола, снисходителен к себе и другим, не суровый, не понурый аскет, и притом разделял с Димитрием его веротерпимость и расположение к Западу.

Димитрия беспокоило, что Годуновы находились в Москве. Федор был уже наречен царем, Федору дана была присяга; нельзя было поручиться, что нет более сторонников Годуновых или способных назваться их сторонниками для своих видов; при всяком неудовольствии на нового царя могло явиться покушение поднять их знамя. Прежде чем Димитрий решился идти в Москву, он послал вперед князя Василья Васильевича Голицына, князя Василья Рубца-Мосальского, бывшего воеводою в Путивле, и дьяка Сутупова; он приказал устранить его опасных врагов. Патриарха Иова следовало свести; свойственников Годуновых развезти по городам в ссылку, а царственных особ – вдову Бориса и сына – убить. Так рассказывают современники[230]. Некоторые говорят прямо, что Димитрий положительно приказал убить мать и сына. Но вероятнее в этом случае известие хроники Буссова, по которой Димитрий дал cвое приказание в неопределенных словах: «Я не могу приехать в столицу прежде, чем мои враги не будут оттуда удалены. Вы уже большую часть их выпроводили, – нужно, чтоб Федора и матери его тоже не было; тогда я приеду и буду вашим милосердным государем»[231].

Неясных выражений было достаточно. Приехали посланные в Москву и прежде всего объявили патриарху, что он лишается своего сана. Московское государство давно уже привыкло видеть, как светская власть самовольно распоряжалась саном первопрестольника Русской церкви. Патриарх пошел в церковь, облачился в архиерейские одежды в присутствии толпы народа, снял с себя панагию, положил пред образом Богородицы Владимирской и сказал: «О всемилостивейшая Пречистая Богородица! Эта панагия и святительский сан возложены на меня, недостойного, в Твоем храме, у честного Твоего чудотворного образа. Я исправлял слово Сына Твоего Христа, Бога нашего, 19 лет; православная христианская вера нерушима была, а ныне грех ради наших видим, что на православную веру находит вера еретика… Мы, грешные, молим: умоли, Пречистая, Сына Твоего Христа Бога, утверди сию православную христианскую веру непоколебимо!» Он положил панагию у образа; его разоблачили, одели в черное платье. Уже стояла у церкви тележка. На эту тележку посадили и повезли патриарха как простого монаха в Старицкий Богородицкий монастырь, по его обещанию[232]. Был благовидный предлог с ним так поступить: еще в последние дни царствования Бориса Иов написал прощальную грамоту, где со смирением, будто бы обремененный недугами, отрекался от власти и блеска патриаршеского сана и изъявлял желание пребывать в уединении и смирении[233].

Почти всех свойственников Годуновых – Сабуровых, Вельяминовых – развезли из Москвы в понизовые и сибирские города в заточение: их везли по Москве на тележках со всенародным унижением; они были в одних рубашках, все закованы, не дали им даже полстей, хотели, чтоб все видели их нищету и падение в противоположность прежнему величию и богатствам[234]. Было таким образом отправлено тогда в разные стороны семьдесят четыре семейства[235].

Все это были люди, служившие тиранству Бориса и потому ненавистные народу. Вместо них должно было воротить гораздо более томившихся в тюрьмах и пустынях по их доносам. Хуже всех досталось Семену Годунову; его отправили в Переяславль и посадили в подземную тюрьму, откуда вывели одного невинного страдальца, который протомился там более шести лет. Семен Годунов умер голодною смертью: ему подали камень, когда он просил есть[236].

Наконец, разделавшись с клевретами Бориса, 10 июня Василий Голицын и Рубец-Мосальский поручили дворянину Михайле Молчанову и Шеферединову разделаться с семейством Бориса, которое сидело под стражею в собственном доме. Молчанов и Шеферединов взяли с собою троих дюжих стрельцов и вошли в дом. Семья Борисова десять дней находилась в страхе, не зная, что с ней станется. Мать думала и так, и иначе; то воображала она, что новый царь не оставит их живыми, будет бояться, чтоб именем Федора Борисовича не сделалось против него мятежа; то казалось ей, что он покажет над ними русскому народу свое великодушие. Мучения неизвестности и сомнения разрешились для нее в десятый день утром. Вошли посланные, взяли царицу и отвели в одну комнату, а Федора в другую; Ксению оставили. Царице закинули на шею веревку, затянули и удавили без труда. Потом пошли к Федору. Молодой Годунов догадался, что с ним будут делать, и хоть был безоружен, но стал защищаться руками: он был очень силен от природы, дал в зубы одному, другому, так что те повалились. Тогда один из них схватил Федора за детородные части и начал давить. Федор лишился силы и от невыносимой боли кричал: «Бога ради, докончите меня скорее!» Тогда другой товарищ взял дубину и хватил его с размаху по плечам и груди, а потом накинули ему на шею петлю и удавили. Сестру бывшего царя, девицу Ксению, не убили. От ужаса она лишилась чувств, и насилу молодая жизнь перемогла в ней потрясение. Она осталась в живых, на безотрадное злополучие…

Голицын с Мосальским объявили народу, что Борисова вдова и сын отравили себя ядом. Тела их выставлены были народу напоказ. Ненавистны они были московским людям, особенно царица: москвичи знали, что это была злая женщина, поджигавшая своего мужа на всякие злодейства. Но некоторые тогда же заметили на них явные признаки удавления[237]. Тем не менее о смерти их у современников осталось двоякое мнение: одни говорили, что они умерщвлены[238], другие считали Годуновых самоубийцами; именно говорили, чти вдова Борисова томилась от стыда и унижения, боялась чего-то ужасного и не снесла пытки каждоминутного ожидания: находясь в своем доме под стражею, она приготовила отраву, выпила сама и дала детям. Ксения не успела еще выпить, как увидала, что матери и брату дурно; они упали, и Ксения не стала пить[239]. Это распустили русские, передавали и иностранцам, и даже рассказывали, будто Федор писал Димитрию перед смертью письмо. «Пусть лучше, – будто бы сказано было в его письме, – погибнет один невинный, чем много невинных на войне; когда не станет нас, твоих соперников, у тебя друзей будет больше и ты больше будешь любим. Будь уверен, что мы, наша дорогая мать и милая сестра, для тебя пьем чашу смерти; будь царем, с твоим потомством; ты имеешь право; будь правосуден ко врагам, любимым подданными, милосерд к бедным, будь всегда счастлив». Говорили, что Димитрий, получив это письмо, разливался слезами[240].

Сам Димитрий повторял ту же сказку о самоубийстве Годуновых в письме, которое послал к Мнишеку по своем прибытии в Москву[241].

Девицу Ксению Борисовну, по одним известиям[242], тотчас же постригли в монастыре во Владимире под именем инокини Ольги; по другим – она оставалась в Москве для временного удовольствия и забавы новому молодому царю; некоторые говорят, что до приезда царя содержалась она в Девичьем монастыре[243], а другие – что в доме Рубца-Мосальского[244]. Какая бы судьба ни постигла эту девицу после смерти матери и брата, без сомнения, она была ужасна. По описанию современников, дочь Бориса была редкой красоты, тип великорусской красной девицы – белолица, румяна, полнотела, росту среднего, с черными глазами, с густыми сходящимися вместе черными бровями; длинные волосы лежали по плечам, свиваясь в трубы; у нее был превосходный голос, пела она духовные песни и бьла изучена книжному писанию; но более всего блистала она красотою, когда плакала; а ее слезы видал всякий, кто видал ее[245].

В заключение вынули из Архангельского собора гроб Бориса: похититель недостоин был лежать между останками царей. Его зарыли в убогом монастыре Варсонофиевском за Неглинною, между Сретенкою и Рождественкой. Там похоронили вместе с ним в особых гробах и его жену, и сына. Не было над ними торжественных обрядов; похоронили их как самоубийц, ибо народу показывали вид, будто они сами наложили на себя руки[246].

Тогда вдруг распространился слух сначала по Москве, а потом и по всему государству, будто Борис жив, будто он велел похоронить вместо себя металлическое изображение ангела, сделанное иноземными художниками, а сам укрывается: везде верили этому и в некоторых местах искали и ловили его; если этот слух не произвел радости, то, конечно, потому, что никто не пожелал бы тогда возвращения бывшего царя.

Так кончился последний акт драмы, которую разыгрывал Борис долгое время, с самого воцарения Федора Ивановича, с целью возвысить род свой и доставить своему потомству славу, могущество и власть над Московским государством; много совершил он коварств и злодеяний, много и долго лицемерил, трудился, хитрил, многим жертвовал. Развязка совершилась 10 июня 1605 года. И современная философия разразилась таким финалом на последней странице этой драмы: «Смотрите, друзья, какова бывает кончина творящих беззакония! Какою мерою они другим мерили, так и им возмерилось; ту же чашу, которую для других наполняют, и самим приходится испивать. Он алкал суетных богатств и высоких престолов и не страшился ни самовольного крестного целования, ни клятвопреступления. И вот плоды дел его! Где теперь слава высокоумия его? Где супруга и любимые дети? Где его златоверхие чертоги? Где пышные трапезы и упитанные тельцы? Где предстоящие пред ним рабы и рабыни? Где многоценные одежды и обувь? Где царская утварь? Кто мог жену и детей его изъять из рук палача, когда они обращали очи свои туда и сюда и нигде не находили себе защитника, чувствовали свою последнюю нищету и погибли лютою смертью – удавлением?..»[247]