Москва освободилась от тушинского войска, ее положение облегчилось. Хлеб, продававшийся недавно еще по 5 р. за четверть, упал в цене. Отовсюду повезли припасы к столице. Скопин с Делагарди отправились к Москве и 12 марта въехали в нее. Рядом с московским боярином Михайлом Васильевичем Скопиным-Шуйским ехал Делагарди. Толпа народа обоего пола ожидала их за воротами, бояре встретили их и поднесли хлеб-соль. Скопин слышал, как его величали освободителем земли, избавителем. Царь Василий со слезами благодарил, величал его, обнимал, целовал в присутствии бояр. После горьких лет тесноты и унижения Москва наконец отправляла невиданное празднество. Начались пиры. Царь Василий угощал шведов, дарил им лошадей, сосуды, ожерелья. Все москвичи наперерыв приглашали их к себе в дома и старались показать им расположение и признательность[834].

У Скопина был тогда план отдохнуть до просухи и потом, с весною, идти со всеми силами против Сигизмунда. На счастье Шуйского, Можайск, находившийся уже несколько месяцев в руках поляков, достался ему без боя. Тамошний воевода с польской стороны, Михайло Вильчек, сдал город и сам уехал в Москву, за что от царя Василия получил сто рублей[835].

Недолго пришлось Москве порадоваться. Народ величал Скопина, а с тем вместе возрастало в народе презрение к царю Василию и ближним его. Повсюду о том поговаривали, что было бы пристойнее избрать на царство всею землею боярина, который доказал уже перед целым светом свою способность и заслужил эту честь подвигами и трудами на пользу и избавление всей земле, чем оставлять на престоле Василия, который сел на этот престол неправильно и ничего не сделал для земли, кроме зла и бед. Еще когда Михайло Васильевич был в Слободе, Прокопий Ляпунов присылал к нему станицу от всей Рязанской земли, объявлял, что вся земля хочет, чтобы он был избран в цари, и признает, что никто, кроме него, не достоин сидеть на престоле. Михайло Васильевич не вошел об этом в рассуждение, удалил от себя искусительное посольство, но не казнил никого за него, не разбирал этого дела, да вдобавок и царя о нем не известил. Василий узнал обо всем не от него. Понятно стало Василию, что если Михайло Васильевич сам и не подыскивается под ним, а все-таки не прочь принять тот венец, который хотят отнять у Василия. Царю Василию Скопин невольно стоял костью в горле. Торжественные встречи, беспрерывные знаки народного расположения показывали Василию, что с каждым днем народ более и более хочет Михайла Васильевича Скопина-Шуйского выбрать царем, а это могло быть только с низвержением Василия. Василий решился объясниться с ним прямо и изъявил ему свои опасения. Князь Михайло Васильевич уверял его, что ему и в голову никогда не приходило ничего подобного. Василия этим нельзя было уверить: Василий помнил, что он сам когда-то в подобных случаях говорил Борису и Димитрию. Василий возненавидел Михайла Васильевича[836]. Он вспоминал, как гадатели пророчили ему, что после него сядет на престоле царь Михаил, и соображал, что это – Скопин, его соперник[837].

Но еще более злобился на Михайла брат царя, Димитрий Иванович Шуйский. Он не мог сдержать своей неприязни и среди всеобщих восторженных похвал, которыми осыпали князя Михайла Васильевича все московские люди, подал царю на Михайла Васильевича извет в том, что князь Михайло самовольно отдал шведскому королю Корелу с областью. Василий Иванович лучше умел себя сдерживать, чем его брат, и не только оправдал Скопина, но даже замахнулся палкою на брата, а к Скопину отнесся с уважением, хвалил его и благодарил за все его распоряжения. Делагарди, однако, советовал Михайлу Васильевичу поскорее выбираться из Москвы в поле и замечал, что ему грозит дурное. Везде говорили, что царь готовит Михайлу Васильевичу тайное зло, все на него смотрели как на соперника царского. Переметчики из Москвы и пленные сообщали даже полякам, что Скопин, будучи во вражде с царем, втайне доброжелательствует польскому королю, и если королевское войско поспешит к столице, оно найдет в нем союзника.

23 апреля князя Михайла Васильевича позвали крестить к князю Ивану Воротынскому. Кумою была Екатерина, жена Димитрия Шуйского, дочь известного своими злодеяниями в царствование Грозного Малюты Скуратова. На этом пире ему сделалось дурно. Его отвезли домой. У него открылось кровотечение из носа. Делагарди прислал к нему медика: ничто не помогло. Михайло Васильевич скончался через несколько дней на руках своей матери и жены. Всеобщая молва тотчас же сказалась, что его отравила кума Екатерина Шуйская в чаше на перепиванье. Народ уже прежде боялся, чтобы тайное недоброжелательство Шуйских не сделало чего-нибудь дурного его избавителю, и теперь взволновался до того, что чуть не разорил всего двора Димитрия Шуйского. Насилу царь Василий охранил его военною силою от ярости толпы. Иностранцы-современники уверяют, что Скопин был отравлен по приказанию царя Василия[838]. В народе сохранилось полное убеждение, что он был отравлен, и так перешло это событие в народную поэзию[839].

Таково же было мнение Делагарди и вообще всех шведов. Когда тело Михайла Васильевича лежало приготовленное к погребению, приехал Делагарди; москвичи не хотели было дозволить ему прикоснуться к мертвецу, потому что Делагарди был не православный, но шведский военачальник сказал, что он имеет на это право, как его друг и товарищ. Делагарди взглянул на мертвого, прослезился и сказал: «Московские люди! Не только на вашей Руси, но и в королевских землях государя моего не видать мне такого человека!»[840]

Толпа народа провожала его останки. Гроб его несли его сослуживцы и пели надгробные песни; их окружала толпа женщин; тут были вдовы, сестры и дочери убитых в бою служилых, они поддерживали мать и жену усопшего, которые от тоски лишались памяти и чувства. Разливался слезами и вопил царь Василий, но ему не верили; все понимали, что он плачет над трупом того, который, может быть, через несколько дней заступил бы его место.

Михайлу Васильевичу не удалось быть на московском престоле, зато гроб его поставили между гробами царей и великих князей Московского государства в Архангельском соборе.