Разнеслась весть по Русской земле, что не стало единого лучшего воеводы, спасителя Русской земли. Прокопий Ляпунов, почитатель Скопина, давний ненавистник царя Василия, думавший постоянно, как бы свести его с престола и посадить достойного Михайла Васильевича, разослал по городам грамоты, обвинял Василия и его брата и приглашал восстать единодушно, низложить недостойного царя, неправильно захватившего престол и так ужасно награждающего тех, которые трудятся для Русской земли. Он послал в Зарайск своего племянника Федора Ляпунова к воеводе Димитрию Михайловичу Пожарскому приглашать его на соумышление. Пожарский отверг предложение и дал знать царю, чтобы он присылал к нему скорее людей. Летописец говорит[841], что Ляпунов начинал даже ссылаться с вором, находившимся в Калуге; но подлинно не известно, с какою целью и каким способом. Быть может, Ляпунов начинал сношения собственно не с вором, а с окружавшими его русскими, чтобы соединить их на совместное дело против Шуйского. Он перенял помощь, присланную Шуйским под Шацк воеводе Василию Мосальскому, который осаждал воровского воеводу Димитрия Мамстрюковича Черкасского. Это-то и бросило на Ляпунова подозрение, что он благоприятствовал самому вору. Но в самой Москве нашелся у Ляпунова сильный сотрудник, Василий Васильевич Голицын. Хитрый и лукавый боярин, прежде пособник первого претендента на звание Димитрия, потом соучастник убийства его вместе с Василием Шуйским, он был тайным врагом и соперником последнего. Ему самому представлялся престол; он пристал к Ляпунову мстителем Скопина, но для своих целей. Ненависть к Шуйскому расходилась быстро[842]. Рязанская земля, по призыву Ляпунова, стала в открытую вражду с царем и не хотела более посылать в его войско ратных людей.

Между тем на Москву находили вновь тучи. Ей не угрожал более вор со своим сбродным полчищем, но он не потерял еще вовсе значения и мог опять быть опасным. Страшнее его были поляки. Когда сам король стоял под Смоленском и ничего не мог сделать с этим городом, отряды его успешно воевали в других местах, и люди Московского государства поневоле готовы были изъявлять желание, чтобы на престол был избран польский королевич Владислав. Еще в марте запорожцы под начальством атамана Искорки взяли и сожгли Стародуб. Московские люди защищались геройски в этом городе и бросались в пламя, не сдаваясь польскому королю. Воевода их Андрей Хованский, взятый в плен, был представлен Сигизмунду с несколькими другими чиновными пленниками. Потом другой отряд запорожцев, под начальством служившего некогда первому Димитрию Запорского, взял Почеп. Здесь московские люди защищались так же упорно, как и стародубцы, с утра до вечера, пока казаки не успели зажечь стену. Деться было некуда. Двое воевод первые стали просить милости и выслали священника с готовностью покориться на имя королевича Владислава. Бой в Почепе был так жесток, что убитых московских людей было до четырех тысяч человек, как говорят. В конце марта киевский подкоморий Горностай взял Чернигов. И город, и посад были разграблены. Сигизмунд казался недоволен жестокостью своего войска при взятии городов и издал универсал, чтобы вперед в подобных случаях поступали кротко. В апреле Новгород-Северский был взят без кровопролития. Запорожские начальники Богушевский и Ганченко условились с новгород-северскими дворянами, детьми боярскими и посадскими людьми на том, что последние признают государем королевича Владислава и пошлют королю посольство. Вслед за тем тамошний воевода Карпов поехал под Смоленск[843]. 13 апреля Александр Гонсевский взял голодом Белую. Уже более полугода запорожские казаки осаждали этот город. Ратные люди, сидевшие там, покорились Гонсевскому на имя королевича Владислава[844].

Потом сдался Рославль, принужденный к этому внезапным налетом королевских пахолков. 17 мая рославльский воевода приехал под Смоленск и целовал крест от всех жителей своего города[845]. Между тем поляки, служившие Тушинскому вору, овладели Волоком и Иосифовым монастырем.

По смерти Скопина Василий назначил главным воеводою своего брата и постарался поладить с Делагарди и его шведским войском. Было со шведской стороны много поводов к неудовольствию. Корела, вопреки договору, не была сдана; жители не поддавались шведам и упорно отбивались от шведской рати. Жалованье не было выплачено, да и надежды на сбор его с Московского государства были плохи; когда распространилась весть об убийстве Скопина, везде исчезали последние остатки уважения и повиновения Василию. Вдобавок шведы, уверенные, что Скопин умерщвлен по тайному приказанию Василия, неохотно шли на новый бой за него. Они уважали Михайла Васильевича, но презирали Шуйских, особенно Димитрия, и притом считали его совершенно неспособным. Сам Делагарди питал к нему омерзение. Только выгоды Швеции заставляли его преодолевать свое чувство. Сигизмунд брал верх. Нужно было так или иначе, а действовать против поляков, подавать помощь Московскому государству. Куда бы ни привели запутанные обстоятельства, во всяком случае нужно было наблюдать, чтобы Швеция не вышла из этого союза без всякой для себя пользы. Василий подтвердил Выборгский договор, обещал сдать Корелу к Иванову дню (24 июня) и приказал перелить в монету, для уплаты иноземцам, серебро и золото, бывшие у него в сосудах, шейных цепях и других украшениях. Тогда Василий не побоялся навлечь на себя нерасположение Троицкого монастыря, так высоко стоявшего во всеобщем уважении, и послал дьяка Семенка в монастырь требовать вспомоществования. Архимандрит Иосиф тотчас дал знать в Москву келарю Авраамию, чтобы он упросил царя не трогать монастырского достояния. Авраамий представлял царю, что обитель выдержала тяжелую осаду, теперь находится в скудости и нужно поправить пострадавшие от приступов стены; кельи и службы стояли без кровлей; мельницы, дворы, села, волости – все разграблено. Но царь не послушал келаря и велел насильно брать из монастыря драгоценности. Тогда, – говорит троицкий историк[846], – и у монахов, и у сидельцев (т. е. находившихся в осаде и там оставивших свое достояние) побрали все, до последнего платка, которым они могли бы утирать свои горькие слезы. Взяли тогда и вклады прежних царей и великих князей и бояр – золотые и серебряные сосуды; оставляли монастырю что похуже. Этим поступком, на который Василий был вынужден крайнею бедою всей земли, он умножил число врагов себе, когда их у него и без того было чересчур много.

Делагарди, презирая Димитрия Шуйского, должен был, однако, решиться идти вместе с ним еще и оттого, что, будучи знатнейшею после царя особою, Димитрий, находясь в войске, служил ему как бы заложником[847]. Положили идти против Сигизмунда, с тем чтобы принудить его оставить осаду Смоленска. Прежде чем Делагарди вышел против королевского войска, с другой стороны от Швеции оказана была новая помощь московскому делу.

Эдуард Горн, посланный в Швецию для набора свежих сил, воротился в Московское государство и привел около четырех тысяч сбродного войска: тут были англичане и шотландцы под начальством капитанов Кальвина и Коброна, французы под начальством Пьера де ля Билля, голландцы и немцы под начальством полковника Таубе. Этот сброд, прошедши через Финляндию, зимовал в Выборге, много перенес от непривычки к суровому климату и с раннею весною прибыл в русские края. Немилыми были эти новые гости для народа; везде, где они проходили, народ покидал дома свои и прятался в леса от их своеволия. Они выгнали польские шайки из Старой Русы, из Осташкова, побились с поляками под Ржевою, прогнали их, много поляков тогда утонуло в Волге. За это поляки, в виду прибылых пособников московского дела, зажгли за Волгою посад и варварски резали и мучили русских – и старых, и малых, не щадили и грудных младенцев. Простоявши недели две во Ржеве, Пьер де ля Билль занял Погорелое Городище, где перебили всех находившихся там поляков и умертвили самого начальника отряда, взятого в плен[848]. Поляки и здесь в виду пришельцев свирепствовали над русскими жителями. 24 апреля сам Горн взял Зубцов. Тамошний польский отряд в пятьсот человек окопался валом в трех верстах от Зубцова, но триста человек из него пали в битве, остальные бежали и взяты были в плен[849]. Отсюда Эдуард Горн послал французов с их командиром де ля Биллем на помощь Григорию Валуеву, который перед тем удачно отнял у поляков Волок и теперь приступал к Иосифову монастырю. В монастыре сидело тысяч до двух поляков тушинского войска под начальством Руцкого и отряд украинских казаков, да еще в их распоряжении был отряд донцов; но поляки не доверяли честности и преданности казаков и не дозволяли им находиться вместе с собою, а поместили в особом деревянном остроге, недалеко от монастыря. У де ля Билля, по известию шведского историка, было до пятисот[850], а по известию поляка[851] – до девятисот человек, у Валуева же до двух тысяч. Монастырь защищала каменная ограда, да сверх того он был окружен внешним деревянным острогом. Русские и французы ночью притащили большую медную пушку к воротам деревянного острога, разбили их и ворвались в острог[852].

Поляки увидели себя запертыми со всех сторон в каменной ограде монастыря. Задние ворота, куда еще, казалось, можно было до поры до времени уйти, были завалены. Поляки делали вылазки, успели зажечь острожные стены, которые теперь, находясь в руках неприятеля, были им вредны, но это не помогало делу; русские и французы могли заморить их голодом. В таких стесненных обстоятельствах поляки попытались сойтись с французами и отвлечь их от московских людей. Де ля Билль предложил размен пленных. Пользуясь этим, поляки написали де ля Биллю письмо и приглашали его – вместо того чтобы драться с ними, вступить в службу к польскому королю, у которого довольно всяких иноземцев на службе. «Не верьте Москве, – писали поляки, – у них такой обычай, что кого из иноземцев заманят к себе на службу, тех по окончании войны приневолят жить в земле своей; оттого в Московском государстве много всякого народа; они к себе после замирения с королем Стефаном пригласили три тысячи наших против татар, а потом и не выпустили их из своей земли». С таким посланием отправлен к французам монах, который думал именем католической веры склонить французов. Ответ принес им француз Жак Беренжье с двумя товарищами; французы просили поляков уволить их от таких предложений и изъявили желание толковать об одних пленниках. «Вы, французы (говорили поляки посланцам), люди одной с нами веры, и где в чужих землях наши братья поляки с вашими людьми встречались, всегда обращались по-приятельски между собою. Праведнее было бы вам заодно с нами воевать против Москвы». – «Мы люди военные, ищем славы (отвечали французы), а что бы это была за слава нам, если бы мы стали воевать против московского народа, грубого, вместе с вами, народом самым доблестным, которому подобного нет в Подсолнечной? А вот бы нам была слава, когда бы мы с этим народом да ваш народ завоевали!» Казаки, бывшие вместе с поляками в осаде, услыхали об этих переговорах с французами и заволновались. «Это паны поляки, – кричали они, – себе хотят выговорить свободный выход, а нас оставить на убой!» Поляки должны были прекратить сношения с неприятелем. Еще несколько дней продержались они и послали гонца к Зборовскому просить помощи; но этому гонцу, вероятно, не удалось добраться до Зборовского. Недостаток съестного одолевал их. Прорваться было трудно. Валуев стоял на левой, французы на правой стороне у монастыря; между ними и своею ставкою Валуев наскоро состроил острог, где засело более тысячи человек. Казаки прежде поляков потеряли терпение, в день Вознесения отвалили колоды от задних ворот и отворили их. Тогда полякам ничего не оставалось, как уходить. На их счастье, осаждавшие не обратили было на них большого внимания: их путь лежал между острожком и французами. Но двое изменников – один из них назывался Забржицкий – побежали к Валуеву и дали знать, что поляки намерены уходить; Валуев немедленно отправил в засаду до пятисот пеших человек к плотине на болотистой реке Ламе, через которую надобно было беглецам переходить. Поляки стали выходить на закате солнца. Московские люди их нарочно пропустили, а когда уже смерклось, с криком ударили на их заднюю сторожу. Поляки остановились, готовые принять бой, – московские люди отступили. Поляки пошли далее; опять на них ударили и опять отступили, когда поляки хотели обороняться. Утром дошли поляки до реки Ламы, а тут выскочили на них засады спереди и сзади, ударили на них всеми силами и поразили их так, что, по известию Мархоцкого, бывшего тогда в деле, из полуторы тысяч едва в живых осталось и успело убежать триста человек; знамена, орудия, все возы достались победителям. «Если бы не донские казаки, – говорит Мархоцкий, – которые проводили поляков и везде по дороге перед крестьянами называли себя людьми Шуйского, то ни один бы не спасся, и трудно было бы узнать, что сталось с нашим войском». Тогда московские люди отгромили и своих земляков, которые держались прежде вора, а потом пристали к полякам; на челе их был ростовский митрополит Филарет, его отвезли в Москву[853]. Беглецы достигли смоленского стана. Валуев шел по следам их и остановился под Царевым-Займищем, там он окопался и состроил острожек. Горн с двумя тысячами англичан и французов соединился с четырьмя тысячами московского войска под начальством князя Барятинского. Они пошли на Белую, где заперся Александр Гонсевский. По дороге к Белой крестьяне охотно подвозили продовольствие войску и не боялись иноземцев, как на севере, а из Белой русские уведомили тайно своих начальных людей, что жители города зажгут стены во время приступа, чтобы пособить землякам. Но перебежчики из французского отряда сообщили Гонсевскому об умысле жителей Белой, Гонсевский взял под стражу подозрительных людей и этим предупредил злой против него умысел. Горн и Барятинский подошли к Белой 26 мая; поляки вышли из города, побились с ними и опять ушли в город. Горн предлагал Гонсевскому выступить в открытый бой, а Гонсевский уговаривал Горна отступиться от Шуйского и перейти на службу к польскому королю. Горн отвечал, что он служит шведскому королю, своему государю. Переговоры эти прервались, когда разнесся слух, что на выручку Гонсевскому идет от Смоленска польское войско. Горн отступил к Зубцову[854].