Весть о прибытии короля под Смоленск произвела волнение в тушинском войске. Если б шло дело только о Смоленске, тогда тушинцы могли бы войти в сделку и за своего царя отречься от Смоленска, с тем чтоб король помог ему владеть остальным на Руси. Но король объявил себя прямым соперником тушинского царика. Король домогался сам московской короны и власти над государством; он признавал царика обманщиком, а следовательно, не уважал прав и видов поляков, помогавших Димитрию. Рожинский собрал коло и говорил речь. Он доказывал, что иное дело быть верным своему законному государю, иное дело – служить другому за жалованье и выгоды; они поступили в службу Димитрию без нарушения верности королю и Речи Посполитой и должны теперь сохранять прежнюю верность государю, но не терять, однако, плодов стольких усилий, предпринятых в пользу Димитрия для своих выгод, и не лишаться заслуженного жалованья. Такой смысл речи Рожинского показывал, что он ставил главным делом жалованье войску, а следовательно, по его мнению, полякам возможно было и предать своего царика, если бы от короля получить такие же выгоды, каких надеялись от воцарения Димитрия. Но следовало потеребить короля, вытребовать от него для себя, что нужно, и потому следовало показать вид, что они стоят за Димитрия и протестуют против посягновения короля на его права. И вот, по побуждению Рожинского, коло составило военную конфедерацию, которая должна была теснее их всех соединить. Они обязались не покидать Димитрия, пока он не достигнет престола, не переходить и в другое войско, хотя бы и королевское, под смертною казнью, прекратить всякие несогласия и взаимные недоразумения, с тем чтобы тот, кто сделает в войске смуту, лишился своего жалованья и имущества. То же наказание угрожало и тем, которые самовольно оставят службу, и даже тем, которые отправились уже прежде в отпуск, если не явятся к Пасхе и Пятидесятнице будущего года. Даже и по воцарении Димитрия не следовало покидать знамен, пока не заплатится все жалованье; если же кто, получа свою часть, выйдет из войска тогда, когда еще другие не получили, тот подвергается наказанию от своих товарищей, так что его имущество и имения, где бы они ни были, могли быть разоряемы; наконец, настаивали, что всяк, кто осмелится порицать эту конфедерацию словом или делом, подвергается преследованию как неприятель.

Строгий тон этой конфедерации показывает, что войско тогда было раздражено сильно против своего короля. Выбрали депутатами к Сигизмунду Мархоцкого с товарищами[801]; Сапега послал своим послом Вилямовского от войска, стоявшего под Троицею.

Король выслал навстречу депутатам хоругвь под начальством Струся и велел их почетно проводить в обоз. Они явились пред его лицом в шатре, и Мархоцкий говорил речь от лица всего рыцарства, служащего у Димитрия, жаловался, что вступление короля есть неприятельский поступок против Димитрия, что они через то теряют надежды на вознаграждение своих трудов, предпринятых на собственные издержки, что Шуйский давно старается о том, как бы оторвать бояр Московской земли от Димитрия; он до сих пор не успевал, а теперь король своим вступлением поможет ему. Между прочим, оратор выразился решительнее такими словами: «Рыцарство через нас извещает ваше королевское величество, что оно не замышляет ничего против отечества; но если кто пойдет против царя Димитрия и станет препятствовать нам получать свои выгоды в Московской земле, то мы уже не будем уважать в таком враге ни отечества, ни государя, ни брата»[802].

После аудиенции у короля послов пригласили к Жолкевскому. Перед ним они доказывали, что ничего не делали противного Речи Посполитой, умоляли заступиться за них и не мешать им возвести Димитрия на московский престол. Дерзкий тон в речи Мархоцкого вооружил сначала панов: они смеялись депутатам в глаза над Димитрием, говорили, что Марина вышла замуж за второго Димитрия; говорили о них самих с негодованием: что они за свою дерзость не достойны быть допущенными пред лицо короля. Наконец порешили между собою на том, что в сильных выражениях высказать депутатам замечания о неприличии их поступка, потом обойтись с ними ласково. На третий день после прихода их призвали снова в присутствие короля. Тогда подканцлер Феликс Криский сказал им: «В прежнее время королю были бы очень приятны эти изъявления верности и подданства, какие вы принесли от имени рыцарства вашего; но когда помыслить о словах ваших, то королю, сенату и, наконец, всем, которые слушали и читали ваше посольство, нельзя не удивляться тому, что вы, говоря о своей верности, осмелились обратиться к его величеству, вашему государю, с такими дерзкими выражениями. Вы перешли границы свободы. Кто не почитает государя, тот оскорбляет отечество, и кто не слушает властей, тот противится закону. Вы огорчили короля вашим посольством от войска, к которому король, по своему милосердию, уже отправил своих послов. Примите писаный ответ, достойный вашего посольства, и передайте вашим товарищам, чтоб они уважали его королевское величество, которому Бог поверил в управление своих людей, пусть они чувствуют, что он их король и государь».

После речи Криского Ян Куцборский, епископ кульмский, подал им на письме ответ, где, после укоров за дерзкие выражения и заявления, упрекали помощников Лжедимитрия в нарушении прав и неуважении к властям. «Право обоих народов (польского и литовского, – сказано было там) запрещает вступать на службу в иностранные государства с хоругвями, чтоб не подать повода другим нападать на нас; право обоих народов запрещает частным лицам оружием отплачивать соседям за оскорбления, и даже самому королю не позволяется начинать войны, чтоб не навлечь опасности на свое государство; а вы без дозволения начальства раздразнили соседнего неприятеля! Теперь король принужден вступить войною в Московское государство, потому что Шуйский уже вооружил на Польшу и Литву с одной стороны татар, с другой шведов; а рассеявши войско Димитрия, составленное из поляков, он легко мог бы ворваться в пределы литовские. Подробнейшее изложение всех поводов вступления и намерений короля предоставлено тому посольству, которое отправлено в тушинский лагерь». Несмотря на эти суровые ответы, посланцев Димитриева войска угощали паны один за другим с радушием и честью.

Посланцы Сапеги из-под Троицы объяснились гораздо покорнее и воздержнее и оказывали склонность повиноваться королю[803]. Посланцы поехали назад.

В тушинском таборе были уже королевские комиссары. Прежде торжественного, официального своего приезда они послали туда агентов, пана Добку с товарищами, которые скоро изведали, что войско вовсе не так ожесточено вступлением Сигизмунда, как кажется, и есть возможность поладить с ним. Говорили, будто Рожинский не терпит своего царика, которого именем распоряжался; толковали даже, будто он, поставивши Млоцкого у Коломны, чтоб не пропускать водою к Москве запасов, скоро потом удалил его оттуда, когда увидал, что Москва, лишенная продовольствия, в самом деле готова сдаться; говорили, будто Рожинский мстил Шуйскому, но находил невозможным возводить вместо Шуйского своего бродягу. Жар, с которым поляки составили конфедерацию, ослабел скоро. Рожинский был чересчур властолюбив: его не терпели те, которые считали себя равными ему. С Сапегою он был постоянно в разладе; с Александром Зборовским недоразумения у них дошли до того, что они вышли на поединок, но ничего друг другу не повредили своими сабельными ударами, потому что у обоих были крепкие панцири. Такое несогласие главных вождей подавало много надежд на возможность расстроить службу царику в пользу короля. Казалось очень затруднительным удовлетворить войско жалованьем; но агенты доносили, что по войсковому приговору придется вознаградить каких-нибудь три тысячи; это им тайно сообщали офицеры. После такой проведки приехали комиссары в табор тушинский. На челе их был Станислав Стадницкий, каштелян перемышльский, родственник Мнишеков.

Когда послы-комиссары приближались к Тушину, то сделалось волнение: конфедерация требовала не принимать их, не входить с ними в переговоры, а вести вперед дело Димитрия всеми силами. Но в войске успели присланные агенты рассеять слух, что король привез с собой большую сумму для заплаты войску. Жолнерам нужно было как-нибудь получить жалованье за свои труды; от Димитрия они не могли получить обещанных благ иначе как после взятия столицы, она же что-то не давалась в руки. Естественно, что, несмотря на недавнюю взаимную клятву, первая возможность вознаграждения своих трудов иным способом изменяла их прежний дух. Сапега прислал из-под Троицы посланцев известить, что он, со своей стороны, со всем войском своим покоряется королю; Сапега советовал не раздражать своего государя и допустить комиссаров. Рожинский и Зборовский, как главные предводители, не хотели было расставаться с властью, но, увидя, что войско склоняется к покорности королю, согласились принять послов.

Комиссары приехали 17 декабря. Их принимал за лагерем Зборовский с двухсотенным гусарским отрядом. Он проговорил им речь, состоявшую из комплиментов, и поехал с ними назад. Когда они приблизились к обозу, навстречу им выехал сам Рожинский в своей карете; с ним рядом сидел Станислав Мнишек, староста саноцкий. Рожинский извинялся нездоровьем, что не мог встретить их далее от обоза. Они поехали вместе, и при въезде в обоз навстречу стали перед ними посланцы царика, Иван Плещеев и Федор Унковский (Unikovius). Но королевские комиссары заметили им, что не к этому царю приехали. Они проехали мимо избы царика прямо к помещению Рожинского. Царик и Марина смотрели на них в окна и чуяли свое горе. Вступили комиссары к Рожинскому, там ожидал их стол: они пировали со своими соотечественниками, прежде чем начали говорить о делах.

На другой день комиссары объяснили Рожинскому и панам, с ним бывшим, что должны объявить свое посольство от короля войску. Рожинский сказал на это: «У нас есть царь Димитрий; прежде ему следует представиться. Мы его войско, служим под его властью и под его знаменем. А потому мы спросим вас: имеете ли что-нибудь сообщить его величеству царю Димитрию?» Комиссары на это сказали: «Мы на ваш вопрос сделаем со своей стороны вопрос: тот ли этот Димитрий Иванович, которому вся земля присягнула, крест ему целовала и венец на него возложила? Нам его величество король приказал узнать в точности и осведомиться об этом у ваших милостей. Если он действительно тот самый, то нам поручено объявить ему, что государь наш не только не хочет ему препятствовать, но еще всеми силами станет ему помогать против изменников. Если же он ложный, то его величество не может посылать своих послов к обманщику, он не привык давать фальшивых титулов, да и вы сами, как верные слуги его королевской милости, можете рассудить: может ли король и вся Речь Посполитая, потакая выгодам частных лиц, делать бесчестное дело и нарушать старинные права и обычаи?» На это был такой ответ: «Не хотим вас обманывать, господа королевские послы; он не тот, который царствовал прежде, и не тот, за кого себя выдает, но так дела требуют, и особенно так следует поступать ради Москвы, которая смотрит в оба глаза на ваше посольство. Если его явно отвергнуть и пренебречь, сделается смута. Предоставьте нам… для вида… мы лучше знаем свойства нашего Димитрия… Мы сумеем сохранить достоинство нашего государя». Рожинский сообщил об этом ротмистрам. Некоторые закричали наотрез: «Мы служим Димитрию и не должны принимать мимо него посольств». Но более умеренные говорили: «Комиссары приехали не к Димитрию, а к нам, полякам, людям вольным, от нашего короля и государя». После споров решили на том, чтобы объявить об этом Димитрию и попросить у него позволения вступить в разговоры с королевскими комиссарами. «Мы скажем ему, – говорили поляки, – пусть будет как будто по его воле; а он, разумеется, противиться не станет; знает, что и без него будет то же самое».

Так и случилось. Царик не смел противиться, расчел, что будет хуже, когда его не послушают. Тогда собралось генеральное коло на просторном месте, образовало круг; в него вошли комиссары и сели в креслах. Каштелян перемышльский Стадницкий говорил речь, излагал причины, которые побудили короля взять оружие, припомнил убийство поляков в Москве, задержание польских послов, плен поляков. «Король и Речь Посполитая, – говорил он, – не могли терпеть долее, после того как Шуйский заключил союз с герцогом Зюдерманландским, врагом и похитителем наследственного престола его величества короля нашего, и призвал к себе на помощь его войска; кроме того, он подущает татар на земли Речи Посполитой; Московское государство в крайнем упадке и разорении; неверные турки радуются и конечно скоро воспользовались бы этим, чтобы завоевать его себе, так как уже случалось, что они находили на него с Дону и посылали для разорения татарские орды. Нам нельзя было спокойно дожидаться, тогда бы они вошли и в наши пределы; окончательное подпадение Московского государства турецкому владычеству было бы ударом для древней веры и гибелью христианства. Король не хотел потерпеть долее такого напрасного пролития христианской крови и погибели государства, с которым предки его величества жили по-соседски, и с Божиею помощью желает верными средствами его успокоить, а вы не должны этим пренебрегать; напротив, король надеется и желает вашего содействия; теперь дело идет о вас самих, о правах, святой вере, о женах и детях, о собственности, о земле, которой вы принадлежите».

Выслушав речь, старый полковник по имени Витковский сказал на нее:

«Все войско объявляет благодарность его величеству королю нашему за честь, которую он оказал нам, приславши таких знатных и почетных людей: мы готовы принести жизнь нашу и достояние на службу короля и просим, чтобы нам уделили на письме повод к посольству, зачем вы приехали».

Комиссары на это согласились. Но тогда от имени войска попросили показать также инструкцию, данную им от короля. В этом отказали комиссары, и князь Збаражский сказал, что король поручил их благоусмотрению сделать войску уступки, какие найдутся нужными.

В инструкции, кроме явных пунктов, которые гласно объявил Стадницкий в своей речи, были еще скрытные поручения, которые обнародовать никак нельзя было. Там поручалось комиссарам завести тайные сношения с каждым из панов особо, давать им различные надежды, располагать их смотря по их обстоятельствам, вообще соблазнять их обещаниями выгод и представить им, что не всегда может быть для них такой счастливый случай: надлежит воспользоваться этим. Между панами в таборе вора были такие, которые тайно от своих приятелей переписывались с другими приятелями в Польше, а те, по их просьбе, выставляли их перед королем, сенаторами и членами вольного сейма, людьми, которые стараются о том, чтобы обратить тушинский табор на верность королю и Речи Посполитой. Этим лицам комиссары должны были сказать, что король всегда будет помнить их заслуги, и так как они первые повели дело на пользу короля и Речи Посполитой, то при раздаче наград не будут последними. Одним следовало обещать староства, другим каштелянства, экономии и проч. Комиссары вообще должны были отвлекать поляков от вора и представить им, что пристать к королю для них выгоднее, чем оставаться с вором. Но это следовало делать также исподволь, высматривать и соображать, с какими требованиями вознаграждений отзовутся тушинские поляки, и уступать им тогда, когда иначе нельзя. В то же время комиссары должны были склонять на свою сторону нареченного в Тушине патриархом митрополита Филарета, бояр и дворян, державшихся вора. «Если, – сказано в инструкции, – московские люди пожелают отдаться под власть короля и не пренебрегут его покровительством, то следует им объявить, что король их расположение примет с величайшею о них заботливостью, сохранит им веру, права, обычаи церковные и судебные, и не только оставит неприкосновенными их имения и имущества, но еще по своим королевским щедротам наделит новыми тех, которые к нему обратятся». Сигизмунд поручил также комиссарам тайно послать к Шуйскому, вступить с ним в переговоры и вручил королевскую грамоту к нему, которую следовало доставить по назначению, когда окажется надобность. Король оправдывал свое вступление в пределы Московского государства, приглашал прислать из Москвы уполномоченных для переговоров с послами, прибывшими в тушинское войско; так как Шуйский раз уже поступил коварно, задержав послов, то ему более нет веры, и потому переговоры должны происходить не в столице, а в поле; пусть он вышлет туда своих думных бояр. Но этот пункт следовало держать особенно в тайне до времени, и когда придет пора, то надобно было объявить тушинским полякам, что король обращается к Шуйскому единственно с предложением прекратить кровопролитие и помирить его с тушинскими поляками на выгодных для них условиях. К Димитрию не было никаких грамот, король считал унизительным для своего достоинства писать к ведомому обманщику, но к нему писали сенаторы, просили допустить королевских послов к войску и давали ему титул светлейшего (Jaśnie Oświecony).

Понятно, что инструкции этой комиссары не могли объявить по требованию тушинских послов, да и сами те, которые этого домогались, знали, что комиссары не исполнят их желания. Это заявлено было нарочно, чтобы выдумать предлог и не допустить комиссаров до их дела. После этого требования начались споры, и некоторые в раздражении наговорили комиссарам колкостей. Тогда комиссары сказали: «После такого обращения с нами нам ничего больше не остается, как уезжать и сообщить его величеству и Речи Посполитой о том уважении, какое вы им в настоящее время оказываете». Но более умеренные стали успокаивать волнение, и наконец порешили на том, чтобы выбрать из всех рот депутатов для переговоров с комиссарами от целого тушинского войска. Выбрали от каждой роты по ротмистру и сверх того по два товарища, а когда выборные отделились, то их оказалась большая толпа в двести человек. Стали толковать с комиссарами; стали выпытывать, чего желает король, какие поручения он дал комиссарам. Комиссары отговаривались только общими выражениями и говорили, что король ничего не желает, как только успокоить кровопролитие и обеспечить спокойствие границ королевства. «Но с таким большим числом людей нам нельзя столковаться, – сказали они наконец. – Выберите поменьше». Выборные стали было упрямиться; комиссары стояли на своем и твердили, что не находят удобным толковать с двухсотенною толпою. Наконец выборные уступили и выбрали из среды себя двадцать шесть человек. Переговоры назначены на другой день, 21 декабря. Тут были и посланцы от Сапеги. Сапега особенно побуждал Рожинского и Зборовского вступить в переговоры с королевскими комиссарами.

Комиссары сказали:

«Его величество, наш милостивый король, желает, чтобы храброе рыцарство свои труды, подвиги и жертвы принесло на пользу своему государю и Речи Посполитой, своему отечеству, а не кому-нибудь иному. Отечество наградит вас, как верных сынов своих».

На это был такой ответ:

«Рыцарство желает всего доброго его королевской милости и отечеству и хочет служить королю как своему государю, но оно связано присягою на верность нынешнему государю московскому Димитрию Ивановичу для славы народа своего и не может поступить против совести. Мы можем только потребовать от царя Димитрия Ивановича, чтобы он согласился уступить Польше Северское княжество, а со стороны короля будет очень справедливо пособить ему завоевать столицу; мы же от его милости короля никаких наград не требуем и уступаем добровольно право своей ассекурации на получение жалованья».

Комиссары поняли дело так, что это выдумка недобрых людей. «Они думают, – сказали они шепотом друг другу, – что бросают нам лакомый кусок». На заявление выборных последовал от комиссаров ответ в таких выражениях:

«Его милость король не привык помогать таким лицам приобретать государство, у которых нет никаких прав на государство. Вот из этого видно, что вы не расположены к королю и Речи Посполитой. Вы сами слуги и подданные его величества, а ведете его к такому бесчестному делу, чтобы он, монарх, помогал и служил какому-то бродяге; видно, что не любите вы отечества, когда вы не за него проливаете кровь, а за того, кто вам дает то, чего сам еще не имеет. У Речи Посполитой древнее и законнее право на то самое, что он дарит. Не то что Северской земли – ни одной деревушки не имеет он права раздавать».

Поднялся спор. После нескольких минут шума депутаты сказали: «Мы не можем осрамить чести польского народа и своей совести – нарушить свою присягу; оставить царя нам нельзя иначе как тогда, когда удовлетворят его. Мы привели его на это; он согласится на то, что мы захотим; но опасно: если мы отступим от него, то как бы не взбунтовались города и московитяне, которые при нем находятся! Мы взяли его под свое покровительство и ожидали от него наград, он в долгу у нас. Возьмется ли его величество король заплатить нам все, что следует нам получить с Димитрия?»

«Ваша присяга недействительна, – сказали комиссары, – потому что дана человеку, носящему фальшивое имя: вы в этом сами сознались по совести. По каким же правам можно обманщику давать награды? Но, чтоб не произошли смятения, король согласен наградить и его. Полковники и ротмистры! Ступайте к нему и объявите, что вы служили ему долгое время, но по причине неудач его служить ему больше не будете. Припомните, на какой верх счастья вы его возвели; вы собрались во имя его, достояние свое для него тратили, кровь свою для него проливали. Пусть же он теперь отдастся на ваше благоусмотрение и вспомнит, что причиною его возвышения были вы. Пока люди думали, что он истинный Димитрий, к нему приставали, а теперь узнали, кто он такой, и стали отлагаться от него; чтоб ему не погибнуть, пусть прибегнет к его величеству королю, который ему обещает верную награду!»

Тогда они сказали: «Пусть король нам заплатит долг, который нам обязан выплатить Димитрий; выйдет всего на двадцать миллионов злотых; из них пять миллионов пусть нам уплатится теперь же от Речи Посполитой за нашу службу Димитрию, а пятнадцать мы получим с Московской земли, когда его величество овладеет ею. А если почему-нибудь не состоится предприятие, то все-таки пусть наша награда не пропадает. Мы проложили королю дорогу в Московское государство и дали к нему доступ».

Комиссары сказали:

«Вы, собравшись во имя Димитрия и зная, что он обманщик, служили ему и творили фальшивое дело. Московитяне думали, что он настоящий, и воевали за него с вами заодно с успехом, а как узнали, что он обманщик, то стали отпадать от него, особенно после ваших грабежей и потерь. Тверская земля совсем отпала. Города возмутились против вас прежде, чем король вступил в Московское государство; еще Северская земля за вас держится, страшась мести Шуйского, а вовсе не ради веры в вашего царя; частые сражения обессилили вас, счастье ваше упало; вам не только невозможно взять столицы, но еще вы должны будете отступить и показать свою слабость неприятелю. Было время, когда вы держали всю землю в руках вашего обманщика, и тогда вы не получили себе желанной награды; а теперь куда вам ее получить, когда вы ослабели, а силы ваших неприятелей возросли! Да если бы и вся земля досталась вашему обманщику, он все-таки вам не мог бы заплатить этих миллионов. Легко ему обещать и писать обещания – каково-то дать! Хоть бы и Москву вы взяли – наделили бы вас не равно; один взял бы много, другому не досталось бы ничего! Вы верите своему обманщику больше, чем законному королю! Какие же вы друзья отечества, когда желаете, чтобы король без согласия чинов государства обязался таким огромным долгом? Впрочем, ведь вы и от вашего царя не надеялись получить такой награды иначе, как только тогда, когда Москву возьмете. Разве это может теперь статься? Король не покинет этой войны, не отойдет домой, не с тем он сюда пришел; если бы он ее оставил, то неприятель, оправившись, стал бы искать короля в его собственных пределах, сохрани Бог! Король лучше с жизнью расстанется, чем добрую славу утратит. Если король или мечом, или договором покорит Московское государство, то знайте, что вас за упрямство ожидает гибель. Не верьте, панове, что вам там недобрые люди рассказывают о Польше. Правда, есть у нас разбойники, негодяи, но Бог простирает руку свою над нашим отечеством, и теперь таково Его милосердие, что добрые люди не допустят сделаться ничему злому: найдутся такие, что жизнь свою положат за государя и вольность. Домашние недоразумения не заставят короля возвратиться. Что же, что вы служили? Вы проливали вашу кровь за обманщика, забывали своего законного государя; от тех, которые из вас пали в битве, не было никакой пользы отечеству, и ваша служба начнется тогда, когда вы начнете служить ею великому королю и получите от него приповедные листы. Король своим приходом вам ничем не помешал: он пришел в ту сторону, где вас не было и где самая сильная сторона Московского государства. Король без вас обойдется, а вы без короля не обойдетесь. Слабость скоро уничтожит вас, а король хочет вас усилить. Король хочет, чтобы вы и награду себе, и славу получили. Теперь королю вам платить не за что; вы служили Димитрию, и если Димитрий что вам обещал, то обещал то, чего не имел, это была ложь, как и Димитрий ваш ложный, а король что обещает, то исполнит, только вы будьте умереннее. Есть два способа уплатить вам жалованье: первый щедрее, да не так верен, хотя и вероятен; второй скупее, зато вернее. Первый – заплатить вам из московской казны, когда мы овладеем Москвою; второй – дать вам ассекурацию в уплате жалованья по вашей службе королю. Если удастся овладеть Москвою или через договор, или мечом, мы предложим москвитянам, в числе условий, заплатить вам, хоть бы и больше той суммы, какую вы запросили, лишь бы у них казны достало; а если же они не захотят мирно покориться, то нужно будет войну вести с ними. Ну, война требует издержек и времени! На это обратите внимание. То, что издержится на войну, нужно будет вознаградить с той же московской столицы. Предоставьте лучше его милости королю правильный расчет для ассекурации вам на жалованье, и мы обещаем вам в эту же зиму, если Бог поможет его милости королю овладеть Москвою, награду, только в размере справедливом. А то ведь у нас нет перуанских рудников».

Эти совещания не окончились успехом: тушинцы пошумели и разошлись толковать между собою. Прошло несколько дней. Это время употребили комиссары на то, чтобы обделать дело поодиночке. Они воздерживались от обещания удовлетворить все войско: это было невозможно; зато они были щедры на обещания начальникам и в короткое время всех склонили на свою сторону, в том числе и Зборовского, и самого Рожинского: их приманили обещаниями староств. Между тем жолнеры шумели, доходило у них до драк. Вор не смел и не в силах был вмешиваться. Он попробовал было спросить Рожинского: зачем приехали королевские комиссары? Рожинский, тогда подпивший, сказал ему в ответ: «А тебе, б…… сын, что за дело? Они ко мне, а не к тебе приехали. Черт тебя знает, кто ты таков! Довольно мы служили тебе и проливали кровь, а награды не видим!» Князя Вишневецкого, которого вор любил, невзлюбил Рожинский и поднял на него руку в присутствии своего царика, а потом прикрикнул на самого вора так, что тот запрятался куда-то. Другой польский пан – Тышкевич – обругал царика вором и мошенником. С каждым днем положение его становилось опаснее. Но оно стало безвыходным, когда королевские комиссары сошлись потом с московскими людьми скорее, чем с подданными своего государя. Они пригласили на разговор знатнейших из московских людей: на челе их был Филарет Никитич, с ним были Михайло Глебович Салтыков, князь Трубецкой; с ним был и атаман Заруцкий.

Комиссары им говорили:

«Не страшитесь того, что король вошел в землю вашу с войском. Он не желает вам зла, а по христианскому милосердию и по соседству хочет утишить Московское государство, потрясенное смутою от бесстыдного вора, и освободить народ от мучителей, которые его утесняют. Если вы не пренебрежете его расположением и пожелаете, то король не только сохранит ваши обычаи, но будет оборонять ваши права, веру, вольности, жен и детей и ваши имущества. Вот к королю пришли верные слухи, что поганые турки и татары, пользуясь вашим разделением, приступают к вашим границам с тем, чтобы, пробившись через наши земли, овладеть вашими. Тогда постигнет погибель вашу древнюю веру христианскую. Взирая на это, его величество король пришел на помощь государству Московскому, не желая, чтобы его собственные земли были окружены неверными. За ваше расположение к верным подданным и честному народу обоих государств его величество король окажет вам свою милость: вы узнаете ее не на словах, а на деле, из доброго окончания этого предприятия»[804].

Комиссары вручили им королевскую грамоту, Филарет и бояре заплакали от таких слов и сказали в ответ:

«Слава высочайшему Господу Богу, что вдохнул наилучшему королю желание положить конец долгим нашим бедам и страданиям! Мы об одном только просим, одного молим: чтоб он нашу православную веру сохранил ненарушимо и наши монастыри, и святыню».

Комиссары отвечали: «Именем короля мы клянемся вам, что все станется по вашему желанию».

Бояре порешили отречься от царика, отречься и от Шуйского, отдаться Сигизмунду и стараться привести ему в подданство все Московское государство.

Вор увидел, что уже ему нет надежды: поляки поодиночке склонялись на сторону комиссаров, московские бояре и дворяне были против него; он боялся, что его не сегодня завтра свяжут. Он решился бежать. Говорят, что он пришел к своей жене и сказал: «Либо мне, либо Рожинскому приходится пропасть! Он оскорбляет меня! Я недостоин буду видеть твоих очей, если не отомщу ему. Он заодно с королем своим, у них против меня злой умысел. Оставайся здесь ты, а я убегу»[805]. По другому известию[806], Димитрий утаил от Марины свой замысел. Как бы то ни было, он переоделся в крестьянское платье и вечером убежал из табора. С ним ушел шут его Кошелев. Он убежал в Калугу, куда уже прежде отослали его бояре свои семьи[807], и первым его делом было написать грамоту и разослать по городам, чтобы московские люди ловили и убивали поляков, а их имущества свозили в Калугу. В таборе несколько времени не знали, куда девался царик, и думали, что он убит[808]. Такая весть распространилась и в войске Скопина, и предводитель московского войска писал в своей грамоте за верное, что Тушинского вора убили польские и литовские люди.

В ту же ночь после бегства вора произошел страшнейший беспорядок в таборе. Пестрое войско, собранное во имя призрачного царя, узнавши, что его нет, металось во все стороны. Толпы напали на Рожинского, кричали: «Где царь? Куда ты его девал? Это ты его спровадил!» Рожинский уверял и клялся, что он невинен, не знает, куда убежал царик; но в то же время удачно действовал на подчиненных присутствием духа и уменьем сохранять повелительный тон. Московские люди не только не пожалели о воре, но пошли процессиею к ставке комиссаров: впереди шел Филарет. Они возвестили, что радуются и благодарят Бога за то, что избавил их от вора. Комиссары им сказали: «До сих пор мы явно не смели объявить вам наше к вам посольство, бояре, а теперь вручаем вам грамоту его милости короля и сами готовы положить за вас жизнь свою». Тут они вручили им королевское письмо. Утром волнение в таборе усилилось. Поляки побежали к ставке комиссаров. «Это вы его прогнали, – кричали они. – Изрубить гетмана! Перебить комиссаров!»

Те ротмистры, которые хотели укротить волнение, не могли ничего сделать; но так как бунтовавшие не верили в Димитрия, не были привязаны к нему, а всполошились оттого, что у них отняли знамя, под которым они все надеялись не потерять того, что заслужили, и получить золотые горы, то в конце концов они воспользовались тем, чем можно было: напали на царские избы, перетрясли все в них и захватили из них то, что было подороже: серебро, золото, что было там в сосудах и в деньгах, – все это вмиг разошлось по рукам. К вечеру волнение улеглось.

Но на другой или третий день какой-то Казимирский распространял по обозу весть, будто Димитрий прислал письмо к тушинцам. Табор взволновался снова. Несколько дней, говорят комиссары в своем донесении[809], табор похож был на толпу бешеных или сумасшедших. Весть оказалась ложною, и Рожинский приказал повестить, что вперед кто будет распространять такие вещи, тот подвергнется наказанию. Волнение утишили более всего московские люди, гласно заявлявшие расположение к Сигизмунду. Они оказывали готовность не признавать отнюдь ни вора, ни Шуйского? и пригласить на Московское государство царем сына Сигизмундова, Владислава. Приверженцы вора, как поляки, так и русские, злобились на московских знатных людей, изъявивших это желание. Но поляки, видя, что их царика нет более налицо, а русские склоняются к польскому королю, поставлены были в такое положение, что невольно должны были согласиться с комиссарами. Невозможно было им, подданным короля, идти против него и держаться того, кто назывался московским царем, когда те, которые считались законными подданными этого царя, отверглись от него и обратились к польскому королю. Комиссары обещали им жалованье и побуждали послать депутацию к королю, ободряя надеждами, что посольство их будет успешно. И они наконец, собравшись в коло, положили отправить депутатов к королю, с тем, однако, чтобы выторговать у него побольше для себя выгод. Но в то же время Януш Тышкевич поехал в Калугу к вору с посольством от рыцарства.

Московские люди заодно с поляками отправили из своей среды посольство к Сигизмунду.

Комиссары окончили свое дело. Собравшись ехать к королю, Стадницкий написал к Марине письмо. Он называл ее не царицею, даже не великою княгинею, а воеводянкою сандомирскою, и уговаривал оставить честолюбивые намерения. Марина отвечала ему: «Доброжелательство вашей милости для меня приятно, как от лица, связанного со мною родством. Я имею надежду, что Бог – мститель неправдам, охранитель невинности; он не дозволит моему врагу Шуйскому пользоваться плодами измены и злодеяний своих. Ваша милость должны помнить, что кого Бог раз осиял блеском царственного величия, тот не потеряет этого блеска никогда, так – как солнце не потеряет своего блеска от того, что иногда закроет его скоропроходящее облако». Она подписалась «царицею московскою». Вместе с тем она написала письмо к королю, подписанное числом 15 января. В этом письме Марина извещала, что, узнавши о вступлении Сигизмунда, желает успеха его намерениям. Она говорила, что находилась до сих пор в заключении, которое мешало ей обратиться к королю. Марина выражалась так: «Если чем-нибудь на свете играла судьба, то, конечно, мною: из шляхетского звания она вознесла меня на высоту московского престола для того, чтоб бросить в ужасное заключение: только что лишь проглянула обманчивая свобода, как судьба ввергнула меня в неволю, по-видимому, лучшую, но в самом деле еще злополучнейшую, так что я не могу жить сообразно моему сану. Все отняла у меня судьба: остались только справедливость и право на московский престол, обеспеченное коронациею, утвержденное признанием в звании царицы и укрепленное двойною присягою всех сословий Московского государства. Я уверена, что ваше величество по мудрости своей вознаградите с королевскою щедростью и меня, и фамилию мою, которая достигала этой цели с потерею права и с большими издержками»[810]. Марина подписалась «московскою царицею».

Партия, склонная к переходу на сторону короля, опять составила коло и приговорила послать к нему депутацию, которая должна была представить ему на письме пункты. Выбрали для этого восемь депутатов[811]. Послы от московских людей, находившихся в лагере, были: Михайло Глебович Салтыков и сын его Иван, князь Василий Рубец-Мосальский, Юрий Хворостинин, князь Федор Мещерский, дьяк Иван Грамотин и другие дворяне и дьяки, числом 42[812].

Прибытие московских послов было истинным праздником для национального польского самолюбия. Поляки радовались и думали, что завоевание Московии совершено без боя. Бояре прибыли в лагерь под Смоленск 27 января. Им дали отдохнуть и 31-го позвали на аудиенцию к королю. Король сидел в шатре, окруженный сенаторами. По дипломатическим обычаям, послы произносили перед королем речь таким образом, что один начинал и останавливался, продолжал другой с того места, где остановился первый, а другого сменял таким же образом третий. Сначала приблизился к королю Михайло Глебович Салтыков, поцеловал руку и сказал приветствие: он поздравлял короля с прибытием в Московскую землю, благодарил за письмо, присланное королем, заявлял, что московский народ расположен к королю и желает отдаться ему в покровительство и поверить ему судьбу свою. Салтыков сказал, что нужно теперь войти в совещание об этом важном деле. Михайло Глебович остановился, его сменил сын его Иван. Он объявил от лица Филарета, которого назвал патриархом, от всего духовенства и от всего народа благодарность за то, что король пожаловал в Московскую землю как государь христианский и милосердый, соболезнуя о всеобщем смятении всех людей Московского государства, о повсеместном разорении и опустошении его областей, для того, наконец, чтобы своим влиянием при Божией милости водворить в разоренной стране мир и тишину. Иван Салтыков перечислил русских государей, начиная от Рюрика, которого производил от Августа Кесаря, дошел до Федора Ивановича, сказал об убийстве Димитрия и о том, что после того московскими государями явились незаконные государи, похитители престола. Ивана Салтыкова сменил князь Василий Мосальский и в пышных выражениях сравнил Московскую землю с бурным морем, а потом и о короле сказал, что он с войском пришел по Божию указанию для того, чтоб спасти корабль государства, разбиваемый разъяренными волнами. За князем Мосальским держал речь дьяк Иван Грамотин: ему приходилось сказать самую суть дела. Он говорил: «Так как сам Бог поручил королю прекратить кровопролитие, междоусобие в Московской земле, то патриарх Филарет, духовенство, бояре, окольничьи, дворяне, думные дьяки, стольники, стряпчие и всякого звания московские люди бьют челом королю и объявляют, что они желают возвести на престол Московского государства королевича Владислава, с тем чтоб король сохранил неприкосновенно святую веру греческого закона, которую столько веков свято исповедовали московские люди». Тогда Михайло Салтыков стал говорить снова и также изъявил желание иметь в Московском государстве царем королевича Владислава, если только то согласно с королевскою волею. Речь Салтыкова на этот раз была коротка, – его заменил снова дьяк Грамотин и рисовал выгоды, какие могут последовать от соединения двух государств, Польши и России. «Мы просим, – сказал Салтыков, – чтобы немедленно были назначены паны сенаторы для совещания с нами об этом важном деле, ибо мы имеем на то поручение от наших братий, как находящихся в Тушине, так и тех, что находятся в Москве».

По повелению короля им дал ответ по должности канцлера Лев Сапега: «Его величество король очень рад прибытию таких почтенных послов от чинов Московского государства и принимает под свое покровительство св. греческую веру и храмы сообразно благочестию христианского государя и вашему расположению к его величеству. По важности дела, с которым вы прибыли, король через несколько дней назначит панов сенаторов, которые будут с вами совещаться об этом».

После этого ответа послов провели в назначенные им ставки с большими почестями[813].

Через полчаса после отпуска московских послов допущены были в присутствие польского короля послы от поляков тушинского войска. Хруслинский на челе их проговорил речь, исполненную покорности и готовности служить королю. Но вслед за тем подано было на бумаге двенадцать пунктов такого содержания.

Они домогались, чтоб король, овладевши Москвою, исполнил все обещания, каких им надавал Димитрий, и чтобы придал к этому еще пошлины и общественные доходы. Но так как всякое счастье непостоянно, то пусть король обещает, в случае неудач, жалованье за две четверти, которое должно быть обеспечено королевскими староствами и имуществами. Сверх того они просили еще за одну четверть на покупку вооружения, лошадей и лагерного хозяйства. Независимо от этого, они просили, чтоб король засчитал им в службу время от праздника Рождества Христова 1609 года наравне с прочими своими войсками, на том основании, что они покинули Димитрия. Вдобавок они просили, чтобы король обеспечил Марину и отдал ей в надел те города и волости, которые царь Димитрий ей обещал пред бракосочетанием, а для самого Димитрия выговаривали одно из больших удельных княжений русских. Эти требования не показались приятными ни для короля, ни для сенаторов.

Переговоры с московскими людьми происходили в половине февраля. Место для совещаний назначено у коронного подканцлера Криского. Салтыков говорил длинную речь, где между прочим сказал: «У нас давно было желание, чтобы после прекращения дома наших старых государей из рода Рюрикова принял скипетр Российской державы род польского короля Жигимонта». Он свидетельствовал о таком общем желании как член Боярской думы, которому известны были политические побуждения. «Нам, – продолжал он, – мешала злоба Годунова, убийцы последнего наследника; потом появился ложный Димитрий, низложил похитителя Бориса, захватил неправедно царство и достойно был наказан. Тогда в умах московских людей было желание, чтобы царствовал у нас Владислав; но Василий Шуйский похитил престол, достигши его убийством поляков. Не терпела Московская земля злодея, были смелые и бесстрашные люди, которые явно говорили, что он недостоин этого сана; распространилась в Москве книжечка, где показано предсказание царя Федора Ивановича, что одному роду короля польского придется успокоить царство Московское, избавить его от бед и привести в прежнюю славу. Тимофей явно обличал Шуйского за убийство поляков и доказывал очевидно, что через это он подал повод ко всем бедствиям и смутам. Тимофей жизнью заплатил за вольные речи; но бояре все-таки памятовали свой прежний совет, не хотели служить Шуйскому и пристали лучше к вору, хоть не считали его дело справедливым, хоть и знали, что он права не имеет; из ненависти к Шуйскому к нему пристали, ожидая только случая и перемены к лучшему; а как услышали о прибытии короля, то стали сноситься с теми своими братьями, что были в столице, и положили на том, что и другие вместе отрекутся от Шуйского, как и от вора, и согласно всею душою и всеми силами обратятся к королю и станут просить, чтоб его род воцарился в Московском государстве. Когда же послы вашего короля прибыли в тушинский лагерь, то патриарх и все чины тем охотнее изъявили свои задушевные желания, чем долее должны были их таить. Теперь мы просим короля, чтобы позволил нам выбрать государя из его дома, потому что нельзя самому королю управлять Московским государством чрез наместников; пусть король соизволит нам дать королевича Владислава, а сам как может скорее изволит идти к столице нашей; тогда мы свергнем и казним ненавистного Шуйского, тогда и Смоленск, под которым тратите столько сил, и все города по примеру Москвы покорятся».

Сенаторы, назначенные для совещания, отвечали московским послам любезностями. У короля с сенаторами происходил после того совет, и тут сенаторы стали говорить с недоверчивостью. «Ничего не может быть славнее, как призвать к этому великому назначению царственного отрока Владислава, надежду христианства; но только не надобно забывать, с каким народом имеем дело: у этого народа такие же суровые нравы, как сурово небо их земли; он негостеприимен, ненавидит иноземцев, вероломен, коварен; с ним надобно водиться с большою осторожностью. Надобно изведать, что у них на уме. Может быть, они только хотят избавиться от Шуйского и поневоле к вам обращаются. Царством этим легко овладеть, да удержать его будет много труда, Но все же не следует пренебрегать случаем, так как небо дает вам в руки это государство; надобно ласкать их, когда они теперь расположены лучше отдаться чужим государям, нежели своим, и когда нет в виду у них претендента, которому бы они приносили законное повиновение». Вообще, однако, сенаторы порешили на том, что такого важного дела окончательно решить нельзя без согласия всех чинов Польского королевства и не узнавши действительного расположения москвитян, а потому и невозможно постановить что-нибудь прочное. После этих разговоров дали ответ московским послам в таком смысле:

«Его величество король, будучи сильно оскорблен Шуйским, вошел в землю Московскую не ради мщения, а чтоб успокоить ее и прекратить кровопролитие. Но так как все чины Московского государства желают избрать государем королевича Владислава, то, если такова воля Божия, король не отказывает дать вам своего сына на престол московский, но тогда, когда весь народ московский пожелает этого, все успокоится и разойдутся тучи, висящие над Московским государством, – только тогда король согласится исполнить желание всего московского народа. Его величество ожидает, чтоб все поляки, которые держатся еще обманщика, соединились с королевскими войсками, тогда (если Бог дозволит) первым старанием короля будет идти к Москве и даровать ей спокойствие»[814].

После того между московскими послами и польскими сенаторами происходило несколько совещаний, которые на первых порах привели к недоразумениям. Московские послы предложили 18 пунктов предварительных условий, на которых они отдают Московское государство в волю короля. Важнейшим пунктом столкновения было требование русских, чтоб будущий их царь Владислав отрекся от римской веры, принял православную веру греческого закона и венчался от московского патриарха и чтобы не дозволялось впускать католиков и лютеран в русские церкви. Поляки согласились на венчание от патриарха, но спорили сильно за прочее. Две недели прошло в этих спорах. Наконец сенаторы от имени короля дали такой ответ:

«Король не противится, чтоб не пускать иноверцев в русские церкви, но желает, чтоб для поляков и литвинов, когда они будут жить в Москве, построен был по крайней мере хотя один костел, и русский, если захочет войти туда, обязан вести себя прилично. Что же касается до обращения сына в греческую веру, то король ни сына своего, ни кого другого не станет насильно удерживать в римской вере или обращать в нее: к вере следует склонять убеждениями, а не насилием».

Тогда составлен был договор из восемнадцати пунктов, которые послужили на будущее время основанием при избрании Владислава всею землею Московскою. Однако тогда были поставлены некоторые правила, не вошедшие в последующий договор, а именно: чтобы учители римской и лютерской веры «не учинили разорвания в церкви». Таким образом, видно, что московских людей смущал уже пример церковной унии в польских владениях; они хотели избавить себя от иезуитских козней. Дозволялось входить в русскую церковь католикам, но не в шапках, не сидеть в церкви во время богослужения, не водить с собою собак и вообще вести себя без высокомерия, со смирением; следовало сохранить денежные оброки, поместья и вотчины служилым людям, дозволять из Московского государства ездить учиться в христианские края, исключая бусурманских, также русским купцам ездить для торговли, как и польским позволять торговать в России. В этом видно, что Салтыков, без сомнения, главный заправщик этого договора, был один из советников первого Димитрия и так же, как он, хотел введения западной цивилизации в Россию. Бояре обеспечивали за собою власть над холопами. Постановлено было правило, впоследствии выброшенное, что государь не будет давать вольности холопам боярским[815].

Окончательное признание Владислава отложено до будущего времени, и послы, обнадеженные и обласканные, пировали у Сигизмунда, пировали с панами и были пленены любезностью, с какой обращались с ними поляки. Как бы в подтверждение слов их, что москвитяне желают Владислава, явились воеводы из Ржевы-Володимеровой и Зубцова, били челом и отдавали управляемую ими землю Сигизмунду. Но Смоленск не думал им последовать. Салтыков напрасно заохочивал Шеина к сдаче и представлял, что через это успокоится вся земля Московская, что ей всего лучше быть в союзе с Польшею. Шеин, с совета архиепископа Сергия, не хотел слушать предложений и толковать об них[816].

Послы собирались возвращаться, как депутаты от войска, которые не получили удовлетворения от короля, обратились к ним с притязаниями, ссылались на то, что москвитяне в Тушине обещались делиться нераздельно с поляками, и теперь настаивали, чтоб они взяли на себя посредство и не отделяли своего дела от их дела. Король приказал призвать посланцев от своего войска и в присутствии своем дать ответ решительный. Канцлер вручил им этот ответ на письме, где объяснено было, что король не берет на себя того, чего он взять не может по правам польским без согласия чинов Речи Посполитой, то есть налагать налогов и распоряжаться королевскими имениями; но король обещал им вознаграждение после того, как овладеет Московским государством, и определял Северскую и Рязанскую земли на сбор из тамошних доходов жалованья войску; сверх того он обещал им на поправку особую донативу, т. е. в подарок известную сумму. Что касается до Марины, то ей, как жене бывшего на престоле Димитрия, король изъявлял готовность сохранить, сообразно справедливости, часть Московского государства, уступленную боярами, и обещал говорить об этом при договоре с московским народом, хотя замечено было, что поступки Марины не приносят пользы ни королю, ни Речи Посполитой; о тогдашнем Димитрии сказано было, что этот человек, постыдно убежавши от рыцарства, без всякой причины бросался на людей его королевского величества, и королю известно, что он на них самих зломыслит; но если он не будет вперед мешать делу короля и Речи Посполитой и не станет отвлекать московского народа от короля, то и ему окажется внимание. Канцлер объявил послам, что они могут ехать к войску, а вслед за ними поедет воевода брацлавский Ян Потоцкий, уполномоченный подробнее уладить с ними их дело.

Московские послы уехали 20 февраля, польские – 1 марта.

Между тем в обозе под Тушином происходило ужасное волнение. Посланный к Димитрию от рыцарства Януш Тышкевич приехал назад в Тушино и привез письмо от царика. Вор жаловался на коварство польского короля, называл его виновником своих неудач, обвинял в измене своих московских людей и в предательстве служивших ему польских панов, особенно Рожинского и Коморовского, убеждал рыцарство ехать к нему на службу в Калугу и привезти к нему его супругу; предлагал тотчас же им по 30 злот. на каждого конного, подтверждал прежние свои обещания, которые должны исполниться по завоевании Москвы; припоминал, что он прежде ничего не делал без совета со старшими в рыцарстве, и вперед будет советоваться с рыцарством во всем; только в делах, касающихся его собственной особы и его государства, он предоставляет себе право советоваться со своими Московского государства боярами. Царик требовал, чтобы рыцарство казнило Рожинского и других, кто окажется виновным против царя, а если их нельзя казнить, то по крайней мере не держать их в войске; пусть они будут изгнаны из Московского государства навсегда, а вперед рыцарство пусть избирает себе гетмана не иначе как с царского соизволения. Виновных в измене бояр и дворян, людей Московского государства, царик требовал привезти к нему в Калугу на казнь. Со своей стороны царик обязывался освободить всех поляков, которых задержали в разных городах по его грамотам[817]. Это письмо произвело волнение. Сторонники вора и недоброжелатели короля воспользовались им. Марина бегала по ставкам, умоляла, заклинала рыцарство, обращалась к знаемым, являлась с распущенными волосами, со слезами на глазах; в ее голосе и речах было столько увлекательного, в ней была сильная воля, неустрашимость; она, говорит современник[818], не останавливалась ни пред какими средствами, хотя бы противными женской стыдливости, лишь бы расположить к себе сердца… в ее устах обещания выгод принимали особенную силу… ее агенты рассеивали по обозу вести от Димитрия. Речи их были таковы: «Неужели все унижения, все труды должны пропадать в угоду королю? Московское государство было почти в наших руках, а мы его упускаем. Будем держаться Димитрия, получим больше от него; завладеем Москвою, тогда-то заплатятся нам все наши лишения и труды». От имени Димитрия нечего было жалеть обещаний. Поджигали воинов против Стадницкого, Вайера: «Это они обошли нас!»

Предводители, которые были родом познатнее, не соблазнялись этим. Но Димитрий был необходим для тех поляков, которые вышли из отечества, где потеряли собственность или не имели ее, и хотели приобрести в завоеванной Московской земле, – равно и для тех, которые не думали вовсе о собственности, а хотели пожить весело и своевольно. И те и другие больше надеялись от Димитрия, чем от короля. Притом же, вступивши в королевское войско, нужно было подчиняться дисциплине, а в войске Тушинского вора ее не было; тут у самого того, кого называли царем, не просили милостей, а требовали дерзко, даже с ругательствами. Такое обращение делало для них привлекательным тушинский табор. Жаль было веселого, своевольного житья в нем. Более всего несогласны были служить королю донские казаки. Поляков могли привязывать к королю хотя отношения подданных, но донским казакам Сигизмунд был совершенно чужой, как и Шуйский, как отчасти и сама Москва была им также чужою: им нужен был свой государь, царь своеволия. Их атаман Заруцкий, разделивший впоследствии свою участь с Мариною, тогда еще, должно быть, не сошелся с нею; он пристал было к стороне короля и хотел своих подчиненных вести под Смоленск. Но донские казаки выходили из табора и шли к Димитрию в Калугу. Заруцкий объявил об этом Рожинскому. Поляки говорили: «Может быть, они даже не к Димитрию пойдут, а в Москву к Шуйскому. Не следует выпускать их». Только что донцы вышли из табора, как Рожинский последовал за ними и начал стрелять по ним из пушек. Таким образом положили их, как говорят, тысячи две, другие успели уйти вперед и пошли к Калуге. Не посчастливилось одному отряду, который успел уйти от Рожинского: его разбил Млоцкий на дороге. Остальные достигли Калуги. В числе пришедших с казаками были князь Димитрий Тимофеевич Трубецкой и Засекин. Были и такие из донцов, что воротились и послушались Заруцкого[819]. Таких было вообще немного. Большинство донцов ни за что не расположено было служить польскому королю; напротив, две тысячи их явились тотчас под Можайском воевать против поляков. Зато к Сигизмунду явились с предложением военных услуг семь тысяч запорожских казаков, и прибытию их были очень рады король и его паны, стоявшие под Смоленском[820].

Однако по уходе донских казаков польский обоз не успокоился. Те, которые были расположены к Димитрию, не могли поспеть на помощь казакам, за которыми погнался Рожинский. Марина приведена была вне себя поступком Рожинского; сделавшись открытым врагом донских казаков, он заявил себя и ее врагом. Марина решилась бежать и от 10 февраля 1610 года оставила у себя в помещении письмо такого содержания:

«Без родителей и кровных, без друзей и покровителей, в одиночестве с моим горем, мне остается спасать себя от последнего искушения, что готовят мне те, которые должны бы оказывать мне защиту и попечение. Горько моему сердцу! Меня держат как пленницу; негодные ругаются над моею честью, в своих пьяных беседах приравнивают меня к распутницам и строят против меня измены и заговоры. За меня торгуются, замышляют отдать меня в руки того, кто не имеет никакого права ни на меня, ни на мое государство. Гонимая отовсюду, я свидетельствуюсь Богом, что вечно буду стоять за свою честь и достоинство. Раз бывши государыней стольких народов, царицею московскою, я не могу возвратиться в звание польской шляхтянки и никогда не захочу. Поручаю честь свою и охранение храброму рыцарству польскому; надеюсь, что это благородное рыцарство будет помнить свою присягу и те дары, которых от меня ожидает»[821].

Ночью со вторника на среду убежала Марина из лагеря, переодетая в мужское платье. Ее провожали девочка служанка и несколько казаков. Путь ее лежал в Калугу к мужу; но она сбилась с дороги и попала в Дмитров, где был отряд Сапеги[822]. По другим[823] известиям, она наперед условилась с Сапегою и убежала прямо под его защиту.

Когда не оставалось более в лагере ни царика, ни жены его, нужно было или приставать к Сигизмунду, или убегать из-под Москвы. Негодование против Рожинского возрастало более и более с каждым днем. Буйные толпы жолнеров сходились и кричали: «Негодяй Рожинский! Ты своим высокомерием прогнал Димитрия, и бедная супруга его от тебя убегать должна была! Где наши выгоды? Под чье предводительство дойдем теперь? Где верность твоя, Рожинский? Зачем через тебя мы теряем наше жалованье и награды? Нет, ты нам более не гетман, Рожинский! Ты беглец, негодный изменник! Отдай нам царя нашего, и если ты задумал выдать его неприятельскому мечу, то знай, что сам прежде ляжешь под мечом!»[824]

Рожинский убеждал их иметь терпение, по крайней мере до тех пор, пока возвратятся отправленные к королю послы, а между тем писал к королю: «Войско волнуется; если на положенный срок оно не получит удовлетворения, то трудно будет удержать его от дальнейших беспорядков».

Московские люди, оставшиеся в лагере вместе с Филаретом, которого все-таки продолжали величать патриархом, также роптали, что не имеют никаких сведений о расположении короля, и жаловались, что запорожские казаки, подданные Сигизмунда, бесчинствуют в Зубцовском уезде, несмотря на то что этот уезд весь передался Сигизмунду[825].

Наконец прибыли послы в лагерь и прочитали ответ короля, из которого увидали, что там – одни обещания. Многие тогда же оказали недоверие и волновались сильнее. Требовали немедленно денег. Рожинский скорее отправил к королю Коморовского и Оболковского. «Войско, – доносил он, – готово идти к Димитрию снова, уже и посланцев к нему назначает; если жалованье ему не будет как можно скорее заплачено, то оно уйдет. Если воевода брацлавский приедет без денег – его выгонят; а когда он окажет сопротивление, то и оружие на него поднимут». Млоцкий доносил, что Димитрий из Калуги обещает им жалованье, говорил, что у него есть 80 000 злотых; войско пойдет за ним, и тогда королю станет большая помеха. Присылка ста тысяч злотых действительно могла бы водворить порядок. Денег не дождались. Сам воевода брацлавский интриговал и медлил с умыслом; ему не хотелось оставлять Смоленска. Волнение дошло до высшей степени 10 марта (20 нов. ст.). Составилось коло. Собрались на него с тем, чтобы порешить, что делать. Место собрания выбрано было недалеко от ставки Рожинского. Те, которые сошлись действительно с целью совещания, пришли пешком с одними саблями. Но были такие, которые замыслили дурное: те явились на лошадях, с ружьями, в доспехах. Их было человек сто. Они стали поодаль. В коле стали разбирать такой вопрос: что делать им – идти ли за Димитрием или слушаться короля?

– Нужно снова поднять Димитрия, – говорили одни. – Если мы будем держаться Димитрия, то принесем против своей воли королю пользу, а нас за то благодарить не станут; Москва ненавидит Димитрия и тем более будет расположена отдаться королю.

– Будем вести переговоры с Шуйским! – откликнулись иные.

– Шуйский не такой себе простачок, чтобы стал у вас мир покупать, когда с королем ведет войну без нас! – отвечали им.

– Отойдем за Волгу, – говорили некоторые, – мы откроем бок королевский: пусть его стеснит неприятель!

На это возразили:

– И этим способом мы будем против воли приносить пользу королю, и король нам за то не будет обязан; Москва, увидя нас в земле своей, должна будет разделить свои силы.

– Пойдем, когда так, в Польшу! – крикнули иные.

– Нечего нам требовать от Польши! – возразили им. – Хоть бы мы и разъехались, король не оставит войны; мы же не обойдемся без службы: так много потерявши заслуженного, должны будем служить за новое жалованье.

Тут те, что сидели на лошадях, дали сигнал к смятению. Коноводом у них был тогда Тышкевич, лютый недруг Рожинского. Пристали к ним сторонники Димитрия. Обнажили оружие, разогнали коло, кричали, чтоб шли в другое коло, кто не хочет изменять Димитрию. Добрались до Рожинского и стали стрелять в него из ружей. Его сторонники успели увести его в шатер и дали несколько обратных выстрелов.

Прогнавши Рожинского, недовольные кричали: «Честные люди, за нами! За нами!»

К ним пристала толпа: собрались за табором. Тут сперва большинство решило за поход в Калугу к Димитрию; противники упорствовали. Тогда благоразумная партия возвысила такой голос: «Если мы станем отсюда расходиться, то неприятель услышит о нашем намерении и нападет на нас, и одолеет нас. Лучше мы будем здесь пока в согласии, подождем, пока услышим от короля какие-нибудь условия. По крайней мере, если уходить, то станем за несколько миль от обоза, и оттуда пускай себе идет, кто куда хочет!»

На том порешили, и все дали друг другу в коле шляхетное слово не убегать из обоза[826].

Когда в тушинском обозе все разлагалось, Сапега в Дмитрове с Мариною выдержал напор Скопинова войска. Из-под Троицы Скопин отправил отряд под начальством князя Ив. Сем. Куракина; с ним были иноземцы, посланные Делагарди. Было их тысяч до четырех. Сапега сначала дал бой за городом. Оказалось, что Сапеге нельзя было противостать такому неприятелю. Поляки на конях и в тяжелых вооружениях не могли ловко поворачиваться, тогда как русские и шведы (уроженцы северных стран) быстро бегали по снегам и льдам на деревянных лыжах, загнутых внутрь, легких, длиною в пять, а шириною в один фут. Русские и шведы сразу побили многих сапежинцев. Сапега должен был запереться в городе. Всего войска с ним было тысяча пятьсот человек. Значительная часть его отряда разбрелась за Волгу. У него недоставало съестных и боевых запасов. Он отправил гонца к Рожинскому просить скорее подмоги. Но то было время сильной разладицы в обозе, и Рожинский, втайне недоброжелатель Сапеги, не слишком усердно принялся помогать своему сопернику. Мархоцкий рассказывает, что насилу упросили его послать двое саней с боевыми запасами; насилу нашлось двадцать человек, которые согласились везти их. В зимнюю ночь, пользуясь темнотою, они пробились в Дмитров, обманувши русских, которым показалось, что идет большая сила. Потом московские люди начали сильный приступ к Дмитрову, так что осажденные стали терять дух; тогда Марина взошла на стены в виду неприятеля и кричала воинам: «Смотрите и стыдитесь! Я женщина, а не теряю мужества!» Но московское войско не могло долго теснить Сапегу: у него самого не было под Дмитровом запасов. Сперва стали уходить под Троицу шведы, а потом и русские. Оставили под Дмитровом одних лыжников.

Марина решилась ехать в Калугу к своему Димитрию. Сначала Сапега ее удерживал советами. «Не безопаснее ли вам, – говорил он, – воротиться в Польшу, к отцу и матери, а то вы попадете в руки Скопина и Делагарди». – «Я царица всея Руси, – отвечала Марина. – Лучше исчезну здесь, чем со срамом ворочусь к моим ближним в Польшу». Тогда Сапега хотел ее удержать против ее воли. Она сказала: «Никогда этого не будет, чтобы ты мною торговал. Если ты меня не пустишь, то я тебе дам битву. У меня есть триста пятьдесят казаков». Тогда Сапега не стал ее останавливать. Она надела польский мужской бархатный кафтан красного цвета, сапоги со шпорами, вооружилась саблею и пистолетом и отправилась в дорогу. До Калуги ехала она то верхом, то в санях[827].

Отряд охочих казаков провожал ее. Ее брат, староста саноцкий, не захотел долее разделять странническую судьбу сестры и уехал к королю[828]. Сапега, избегая нового нападения от Скопина, отошел к Волоку. Он рассчитывал, что на помощь полякам против Скопина должно прийти королевское войско, которое, как слышно было, Сигизмунд посылает под начальством Яна Потоцкого.

В это время в Тушине волнение не утихало, но дошло до крайних пределов. Рожинский рассудил, что при такой неурядице, если нападет на табор Скопин да еще к тому ударят из Москвы, то будет плохо. Рожинский объявил: кому куда угодно, туда пусть всякий и идет. 15 марта (25 н. с.) он зажег табор со всеми в нем строениями и ушел к Волоку. Часть казаков пошла в Калугу к Димитрию, другая, тысяч до трех, пошла за Рожинским. Стали под Иосифовым монастырем. Там войско опять взволновалось, и на Рожинского в шумной сходке подняли оружие. Его приверженцы стали защищать его и увели из толпы. В день этой суматохи он упал на каменную лестницу (монастыря) и повредил себе бок, где уже была старая рана от пули. Ушиб подействовал на нее зловредно при том раздражении, в каком Рожинский находился постоянно в последнее время. С ним сделалась горячка. Проболевши недолго, 4 апреля он умер. Его тело отвезли в королевский стан, а оттуда повезли на погребение в Киев.

После суматохи под монастырем Зборовский, Вилямовский, Ландскоронский, Мархоцкий, Русецкий, Вильковский, Млоцкий, Копыцинский, Бобовский со своими (у иных неполными) отрядами объявили, что служат одному королю. Зборовский сам лично отправился к королю.

1 апреля прибыл под Смоленск Зборовский. С ним вместе приехал поклониться польскому королю касимовский царь. Их приняли отлично. Касимовский царь говорил Сигизмунду: «Я холоп твой; служить хочу твоему величеству, дай мне людей!» Сигизмунд, в знак уважения к его царскому титулу, посадил его на первом месте, между своими радными панами[829]. Зборовский от лица всего рыцарства, верного королю, стоявшего под Иосифовым монастырем, просил пособия для поправки недостатков и нужд в войске. Сто тысяч злотых просили заплатить войску за две четверти назад, кроме платы с настоящего времени, когда оно поступило на действительную службу короля, и сверх того требовали обещания заплатить ему то, что обещал называющий себя Димитрием. Просили, чтобы эти долги были обеспечены имениями королевскими. Подканцлер дал Зборовскому ответ, что король принимает его посольство милостиво, а о способах вознаграждения войску будет военное совещание, и о том, что постановится, сообщится войску. Зборовский уехал 12 апреля и стал в Липцах, недалеко от Иосифова монастыря. Того же числа послан был обещанный ответ войску. Король хвалил храбрость и доблести войска, указывал на возможность получения наград тогда, когда удастся приобрести Московское государство, но отказывал дать ассекурацию (обеспечение) долга королевскими имениями, потому что этого невозможно было сделать без воли сейма; обещал за то им сто тысяч на поправку[830], но денег в наличности прислано не было. Это не могло понравиться рыцарству, которое нуждалось не только в обещаниях, но и в наличных деньгах. Оттого многие ушли к вору под начальством Хруслинского и Янковского, а потом Каминского и Быховца[831] и стали в Прудках. Другие остались со Зборовским и его товарищами, потому что не рассчитывали, чтобы дело вора могло при тогдашних обстоятельствах быть выиграно. Через месяц рыцарство, оставшееся на стороне короля, опять отправило к нему посольство и опять вместо денег получило ответ, что король готов заплатить ему обещанное, что, кроме того, на сейме будет сделано об этом распоряжение, а если король овладеет Московским государством, то они прежде всех получат вознаграждение[832]. Съездил к королю Сапега и поклонился ему, а от него поехал служить вору. Говорят[833], что это сделал он с тайного согласия короля. Так как столица теперь освободилась от тушинского войска, то Шуйский мог сосредоточить все силы против одного королевского войска; напротив, царю будет труднее, когда, кроме короля, с другой стороны его станет беспокоить вор.

Рыцарство, служившее вору, избрало Сапегу гетманом. Быть может, и в самом деле Сапега, служа вору и желая сохранить хорошие отношения с королем, употребил перед последним такой благовидный предлог; но кажется, что на самом деле на уме у него было другое, и главное – ему хотелось быть первым и независимым, а этого не достиг бы он, служа королю. Войско, приставшее к королю, стояло под Иосифовым монастырем.