Первый город, который ему предстояло в Московской земле взять, был Моравск, иначе Монастырево. Воеводами там были Борис Ладыгин и Елизар Безобразов. Димитрий, остановившись от Моравска верст за 30 на самой границе, в Шляхетской слободе, отправил туда казаков запорожских под начальством Дилешка с 2000, Куцька и Швайковского. В Моравске полученные грамоты произвели свое действие: жители и ратные люди взбунтовались, отлагались от Бориса и кричали, что они хотят служить законному государю Димитрию Ивановичу. Воеводы заупрямились. Их связали[95] и прислали сказать Димитрию, что они поддаются. Не понимая такой быстрой сдачи, поляки, бывшие с Димитрием, не могли приписывать этого иному побуждению, кроме страха. Димитрий отправил вперед ротмистра со ста пятьюдесятью воинами, а на другой день сам подступил под Моравск[96]. Войско стало обозом. Сам царевич с воеводою поехал в город. Жители встречали его с хлебом-солью и представили его суду связанных воевод. Димитрий обошелся с ними ласково, дал им свободу и обворожил русских при первом знакомстве с ними в звании царевича. Мнишек призывал к себе этих севрюков, как назывались вообще жители Северской области, говорил им, кто он такой: что он сенатор польский и радный пан и, стало быть, не станет лгать, уверял и клялся, что с ним идет настоящий царевич. Для большего успеха он говорил, что король и вся Польша приняли участие в изгнанном царевиче, и если москвитяне не примут его добровольно и не покорятся ему, то пойдет на них войною королевское войско. С этими вестями отправили севрюков по окрестным поселениям распространять между народом весть о спасении Димитрия и убеждать скорее покориться ему, чтоб избежать прихода королевских войск. Посланцы эти имели чрезвычайный успех. Им помогало еще то, что в Северскую землю Борис ссылал множество всяких людей, и действительно дурных, беспокойных, и просто своих недоброхотов, которых у него было много. Они, со своей стороны, располагали жителей отложиться от Бориса и признать настоящего государя. В Северщине стали составляться шайки на помощь Димитрию.

Из Моравска претендент двинулся на Чернигов. Там был воеводою Иван Андреевич Татев с товарищами. Не доходя Чернигова, Димитрий послал туда отряд казаков. Подошедши к Чернигову, казаки увидали крепкий город, окруженный плохо укрепленным посадом, и, подъехавши, кричали: «Поддавайтесь царю и великому князю Димитрию Ивановичу, Моравск уже поддался!» В городе сделалась суматоха; иные кричали: «Сдаваться!», другие кричали: «Биться!» Иван Андреевич Татев был за Годуновых. Со стен города дали залп по казакам, и так удачно, что сразу многих положили. Казаки отступили и ударили на слабый посад. В это время партия, противная Борису, взяла верх; на ее сторону перешли товарищи Татева. Ивана Андреевича связали и послали сказать казакам, чтоб они перестали нападать на посад: все черниговцы бьют челом царевичу. Но казаки не слушали, ворвались в посад, стали грабить жителей и бесчинствовать. Тогда гонцы поскакали от черниговцев к Димитрию просить, чтоб он остановил буйство казаков: Чернигов признает его власть добровольно. Царевич послал немедленно к казакам Станислава Борша с товарищами. Но когда эти посланцы прибыли, то уже казаки сделали свое дело: весь город облупили. На другой день пришло все войско и стало обозом. Димитрий, увидевши, что сделали казаки, послал им сказать: «Отдайте все, что вы награбили незаконно у черниговцев; а не отдадите, пойду биться против вас с рыцарством». Казаки прислали ответ: «Когда мы подошли к Чернигову, по нас стреляли и многих убили и ранили; поэтому мы и взяли посад, чтоб вознаградить себя; мы хотели этим царевичу прислужиться; мы боимся, чтоб Москва, укрепившись, не стала нам сильною». Но Димитрий этим не удовлетворился и требовал, чтоб казаки воротили награбленное. Казаки упорствовали, царевич настаивал. Так прошло несколько дней; наконец казаки должны были уступить и обещали воротить награбленное, но воротили не все, оставивши у себя кое-что. Димитрий обласкал черниговцев. Татев присягнул ему служить и прямить. Но для верности Димитрий оставил в Чернигове одного из ротмистров, Яна Запорского. В черниговском городе Димитрий нашел на 10 000 злотых казны и разделил ее между своею дружиною[97]. Она начинала уже вопить о заплате жалованья.

4 ноября выступило войско, значительно усиленное пристающими к нему русскими и казаками, к Новгороду-Северскому, и шло до него восемь дней. Везде по берегам рек Десны, Свиницы и Сновы покорялись Димитрию жители сел и деревень. Не было ни сопротивления, ни боязни: народ не разбегался, как обыкновенно бывало, когда приближается войско, но выходил навстречу с хлебом и солью; севрюки с умилением смотрели на своего государя, чудесно избавленного Богом, и кричали в исступленной радости: «Многая лета царю Димитрию Ивановичу!» На дороге прискакал к нему гонец из Польши и 8 ноября привез панскую грамоту[98].

То был ответ на Димитриеву. Эта грамота, писанная еще от Клемента VIII, не дошла до нас, но, без сомнения, в ней были побуждения не забывать своего назначения. Таким образом, когда все на Руси склонялось к Димитрию во имя отеческого православия, когда к нему выходили священники и миряне с православными иконами, папская грамота должна была стать для него невольно зловещим кошмаром, предсказывавшим ему, что в будущем не так легко может он расплатиться за помощь, которую ему теперь оказывают чужие. Достойно замечания, что, когда папа переписывался с Димитрием и признавал его законным наследником, в половине июля того же года снаряжено было опять посольство в Персию, и папа просил очень дружелюбно Бориса пропустить чрез московские владения пятерых кармелитских монахов, отправленных для этой цели[99]. Видно, что св. отец взирал тогда самым наблюдательным оком на отдаленную и непокорную его власти Московию.

11 ноября стало ополчение под Новгородом-Северским. Тут претенденту уже не пошло как по маслу, подобно тому как шло до сих пор. Здесь он должен был встретить препятствия. В Новгороде-Северском начальствовал воевода умный, расторопный, храбрый, знавший ратное дело и умевший держать в повиновении подчиненных. Это был окольничий Петр Федорович Басманов, брат убитого в бою против Хлопки, сын одного из гнуснейших сподвижников мрачного периода тиранства царя Грозного. Он знал дух народа. Он знал, что как только прибудет войско с Димитрием, то между жителями откроется желание пристать к нему. Наступило зимнее время; Димитрию сдались бы прежде всего посадские, и Димитрий утвердился бы в теплых избах посада. Басманов послал двести стрельцов и внезапно приказал сжечь посад, а жителей загнать в город. Жители убегали с тем, что успели схватить. Подъехав к Новгороду-Северскому, Димитрий послал вперед казаков. Они пришли уже на потухающий пожар. Жалко им было посада; сожалели они о нем со своей казацкой точки зрения: лучше было бы его так ограбить, как ограбили черниговский. Остановившись, они не знали, что делать, и дали знать Димитрию. На другой день подошел к Новгороду-Северскому сам Димитрий со всем войском и отправил трех поляков и несколько московских людей из Моравска с предложением сдаться и присягнуть Димитрию Ивановичу, как это сделали другие. Но Басманов принял их не так, как другие; со стен Новгорода-Северского закричали им: «А, б…… сыны, приехали на наши деньги с вором!»

Ополчение Димитрия стало обозом над рекою Десною, версты за полторы от замка. 14 ноября приготовили они свои пушечки, которых у них было восемь небольших немецких полевых, да шесть смиговниц на колесах; стали стрелять из них по городу, ничего не сделали: не могли пробить стены. Выстрелы из города, напротив, нескольких побили и покалечили. Потом охотники сошли с лошадей и пошли было на приступ; два раза подходили они к стенам и два раза их отбивали; тем, которые доходили до стен, бревнами и колодами покалечили руки и ноги. Через четыре дня, 18 ноября, с субботы на воскресенье, задумали Димитрий и Мнишек зажечь стены, иначе невозможно было и думать добыть город, когда пушки были так малы, что не могли пробить стены. Выстроили подвижные деревянные башенки, поставили на санях и тихо покатили по пепелищу посада. При них шли человек триста с соломою и хворостом; нужно было разложить огонь у самых стен так, чтоб занялись стены. Но от Басманова не укрылись эти замыслы: только что димитриевцы стали приближаться к стенам, Басманов велел стрелять со стен, и выстрелы прогнали их. Другой раз собрались они и пошли, придавши себе храбрости, – и опять выстрелы со стен разогнали их. Оправились они и в третий раз пошли к стенам с такими же снарядами; но и в третий раз Басманов разогнал их. Так суетились они бесполезно целую ночь до рассвета. Человек до десяти выбыло[100]. Утром раздосадованные поляки стали роптать и говорили царевичу, что теперь уже не пойдут на приступ; а царевич отпускал им такие колкости: «Я думал, что поляки великий народ, а они такие люди, как и другие!» – «Не порочь нашей славы! – закричали бывшие при нем рыцари. – Все народы знают, что нам не новость добывать приступом крепкие замки; хотя теперь это не наша обязанность, но мы и тут не хотели потерять славы предков наших; прикажи только прежде дыры пробить в стене. Как придется нам в поле встретиться с этим же неприятелем, так вот тогда узнаешь, ваша милость, каковы мужество и храбрость наши; вот тогда полюбуешься доблестями поляков!»

В воскресенье, 19 ноября, Димитрий мог утешиться от неудачного приступа. Пошли из Путивля посланцы и объявили, что путивляне повязали воевод и отдают ему Путивль со всем уездом. На другой день приведены эти воеводы. Вот как дело происходило по рассказам современников: был у Димитрия отряд из московских людей, что жили поместьями в польской Руси; они пристали к нему первые, когда он набирал дружину в Самборе. Они отправились из-под Новгорода-Северского за живностью для войска и наткнулись на отряд, посланный из Путивля. «Что вы за люди?» – спрашивали путивляне. Те отвечали: «Мы братья ваши; едем в свою землю с Димитрием Ивановичем, нашим прироженным царем». Путивляне забирали их в плен и грозили им пыткою, но Димитриевы воины сказали: «Вольно вам делать с нами что захотите, только мы иначе не можем сказать, как уже сказали; мы знаем и наверно дознались, что это наш истинный государь, царевич Димитрий; и вам, братья, советуем поклониться ему». Пока путивляне довезли их до Путивля, сами совершенно перешли на их сторону; а приехав в Путивль, подняли всех ратных людей и жителей; и все объявили себя за истинного царевича, законного наследника Московского государства. Воевод привели к Димитрию под Новгород-Северский[101]; одного из них, Михайла Михайловича Салтыкова, связали, а другой, князь Василий Рубец-Мосальский, сам без принуждения объявил себя за Димитрия. То же сделал дьяк Богдан Сутупов, и другие ратные так же поступили. Василий Рубец-Мосальский скоро вошел к Димитрию в особенную доверенность, а дьяк Сутупов доставил Димитрию деньги, которые сам привез недавно из Москвы для раздачи войску; этим он поддержал Димитрия, когда тот сильно нуждался в деньгах, и за то впоследствии Сутупов сделался думным дьяком. Димитрий послал в Путивль установить порядок Станислава Боршу и приказал ему вернуться скорее назад.

24 ноября – новая радость: приехал посланец из Рыльска и объявил, что рыльчане сдаются и признают Димитрия. Чрез несколько часов в тот же день еще одна радость: приехал посланец из Комарницкой волости и объявил, что она сдалась с городом Севском и тамошние воеводы взяты. 1 декабря пришло известие из Курска, что этот город признал Димитрия Ивановича. Потом 2 декабря новый посланец привез известие, что сдались Кромы. Вслед за тем Димитрий узнал, что на его сторону перешел Белгород. Войско Димитрия беспрестанно увеличивалось и уже простиралось до 15 000, кроме отрядов, которые находились в покорившихся городах и готовы были присоединиться, как будет нужно.

Димитрий продолжал стоять под Новгородом-Северским. Напрасно к городу не раз подъезжали поляки, убеждали покориться царю и великому государю, грозили истреблением и старых, и малых, когда придется взять Новгород-Северский приступом. «Убирайтесь! – кричал им со стены Басманов. – У нас государь царь и великий князь всея Руси Борис Федорович на Москве, а ваш Димитрий – вор и изменник; вот его скоро посадят на кол со всеми единомышленниками!»[102] 2 декабря стали было палить из новых пушек, привезенных из Путивля; и то не помогло: эти пушки не пробили стен Новгород-Северского кремля, а пушки у Басманова были отличные; сам Басманов то и дело что бегал по стене, сам зажигал фитили, сам учил направлять пушку, осматривал днем и ночью стены и, главное, не допускал предательства. Правда, при тесноте, какая была в кремле, куда согнаны были все разоренные «посадские людишки», Басманов не мог усмотреть, как некоторые переходили в обоз Димитрия. Так, 27 ноября в один день перебежали туда 80 человек[103].

5 декабря услышали в обозе Димитрия, что приближается войско, посланное Борисом на своего врага.

Еще в июне в Москве у царя с Освященным собором и с Боярскою думою состоялся приговор о том, чтоб не только из поместьев и вотчин, но и из имений церковного ведомства, владычных и монастырских, снаряжены были слуги с оружием и отправлены в Калугу в полк к Мстиславскому[104]. В этом приговоре правительство уже сознавалось, что дела его пошли плохо: казаки, забыв крестное целование, изменяют, многие из русских прельщаются от «вора» и передаются на его сторону; многие хотя еще не изменяют явно, но бегают от службы самовольно или не хотят идти на службу. Тогда, по известию современника[105], употребляли крутые меры: за ослушание или медленность сажали в тюрьмы или секли плетьми так больно, что на спине не оставалось целого места, где бы можно кольнуть иглою. Такими-то мерами согнали войска, как сказано выше, от сорока до пятидесяти тысяч. Носились преувеличенные слухи о его величине: одни говорили, что в нем сто тысяч, другие – двести тысяч. В нем были доброжелатели Димитрия, и за десять дней до его появления в обоз претендента приходили письменные извещения о движении войска; а когда оно приближалось, то некоторые, отделившись от годуновцев, переходили в стан Димитрия служить законному государю.

Главный предводитель царского войска был князь Федор Иванович Мстиславский, человек ничтожнейший по дарованиям, зато знатный по происхождению – первая личность в Боярской думе. До сих пор не было ничего, что бы побуждало надеяться на преданность этого человека Годуновым. Отца его при царе Федоре постриг Борис насильно; сестру его за то, что ее хотели навязать слабоумному царю, также заточили в монастырь. Ему самому не дозволял жениться подозрительный царь с намерением прекратить род, стоявший выше рода Годуновых. Теперь[106] Борис бросил ему надежду, что если он истребит Димитрия, то получит в супружество царскую дочь Ксению, да еще даст ему Казанское и Сибирское государства в удел. С этой надеждой и отправился Мстиславский предводительствовать над войском, отличаясь блеском своего родового имени за недостатком способностей.

20 декабря, на рассвете, передняя стража, высланная для наблюдения, дала знать Димитрию, что войско царя Бориса подходит. Войско Димитриево вышло в поле, затрубило в трубы; Борисово войско показалось. Удальцы выезжали с обеих сторон и вызывали друг друга на герцы. В это время Басманов стал делать внезапные вылазки одну за другою, чтоб развлекать внимание и силы димитриевцев. Они должны были отстреливаться и гоняться за гарнизоном; русские в Новгороде-Северском притворно показали вид, что поддаются, отворили ворота, заманили димитриевцев, а потом затворили ворота, перебили тех, что вскочили в ворота, и вслед за тем сами из других ворот выскочили и наделали большого смятения в Димитриевом войске. В стычках прошел короткий зимний день. Ратники разошлись. Димитрий посылал в Борисово войско сказать: пусть его там признают царем, а он не желает сражаться против своих соотечественников и подданных. Эти выходки были еще пока напрасны. На другой день московское войско приблизилось. Димитрий приказал своим начать битву. Вышла прежде двухсотная конная рота Неборского, ударила на московских ратных людей и была отбита. Потом бросились в дело другие роты[107]. Московские люди подались. Димитриевцы наперли на правое крыло Борисова войска, и правое крыло расстроилось. Но остальные Димитриевы люди не шли в дело и стояли да ожидали времени, когда, быть может, им придется выручать своих из нужды. Маржерет говорит, что тут если бы хоть один отряд в четыреста всадников бросился на годуновцев, так годуновцы были бы наповал разбиты. Не удалось Мстиславскому сделать и засады: он еще перед светом отрядил было отряд в долину, да польская пехота, узнав об этом, ударила на засаду и рассеяла ее. Довольно московских людей легло тогда на месте. Все московское войско отступило назад верст за четырнадцать и оставило неприятелю поле сражения[108]. Самому Мстиславскому дали тогда несколько ударов в голову; он упал с коня, его едва унесли. У москвитян, говорит очевидец[109], словно как будто рук не было для сечи.

На другой день собирали и хоронили мертвых. Московских людей подобрали тысяч до шести, из войска Димитриева погибло более 120 человек, и только 20 из них шляхетского достоинства; прочие были простые люди. Эта неравномерность подозрительна по своей чрезвычайности. Московских людей зарыли в трех высоких могилах. Царевич находился при погребении и плакал над убитыми земляками, против которых сражался. Неподалеку от могил московских людей вырывали могилу для простых димитриевцев; но шляхетские тела удостоились быть погребенными особо близ церкви, что стояла посреди Димитриева обоза[110].

Малые силы одолели большое войско. Казалось бы, такая победа должна была заохотить поляков воевать бодрее: не то вышло. Они как будто пресытились своей славой. В Димитриевом войске были все удальцы, хотевшие поживы; вот более месяца стояли они под упорным Новгородом-Северским и ничем не поживлялись, а проживались. Жалованье за прежнюю службу было им заплачено. Они хотели получить еще вперед. Жолнеры-товарищи приходят к Димитрию толпою и говорят: «Царевич, давай нам жалованье, а не то уйдем в Польшу».

«Ради Бога, будьте терпеливы! – говорил им Димитрий. – Я сумею вознаградить храброму рыцарству скоро, а теперь послужите мне; время очень важное – надобно нам преследовать нашего неприятеля: он теперь поражен нашей победой; если мы не дадим ему собраться с духом и погонимся за ним, то уничтожим его, и тогда верх будет за нами и вся земля нам покорится, а я заплачу вам!..»

Но жолнеры прервали его речь и кричали, что дальше не идут и не будут служить, коли Димитрий тотчас же не выплатит им жалованья.

«Что же я буду делать? – говорил Димитрий. – У меня нет столько денег, чтоб я мог заплатить всем».

«А нам что за дело? – говорили другие. – Не можешь, так мы уйдем».

Как ни упрашивал их Димитрий, ничто не действовало на них: твердили одно и то же. Тогда товарищи из роты Фредра пришли тайком к Димитрию и говорили: «Ваша царская милость, извольте заплатить только нашей роте, а другие знать не будут; мы останемся, и другие, глядя на нас, останутся также». Димитрия поддели на эту удочку. Он согласился заплатить одной роте; на это у него ставало денег, и он выплатил жолнерам Фредра ночью. Утром после того в других ротах узнали об этом и подняли тревогу. Толпа бросилась к Димитрию с выговором; схватили его знамя; один поляк сорвал с него соболью ферезь; тут подскочили московские люди и выкупили за 800 злотых одежду своего государя. Кто-то из жолнеров осмелился сказать царевичу: «Ей-ей! Быть тебе на коле!» Димитрий не утерпел и ударил его в зубы[111].

Поляки пошумели и побуянили перед царевичем, показали, как уважают его, и разошлись. Димитрий бросился за ними. Они собирались домой. Димитрий ездил между ними да упрашивал, чтоб не покидали его на погибель… Насилу из разных рот кое-какие жолнеры расчувствовались от его просьб и остались: таких было человек 1500. Прочие ничем не умолились и ушли. К большей его досаде, и воевода Сандомирский объявил, что оставляет нареченного зятя и идет в Польшу. Он извинялся, во-первых, нездоровьем, во-вторых, что сейм наступает. Его побуждал возвратиться король, его укоряли многие паны за то, что дает поблажку экспедиции в Московское государство; король боялся, что когда соберется сейм, то многие послы поднимут против него за это же голос, и потому, чтоб себя очистить, он, посредством универсалов, приказывал, чтоб его подданные не вступали с вооруженною рукой в чужое государство. Конечно, свободная шляхта могла служить где хотела; пребывание шляхты в войске Димитрия значило, что свободные люди частно служат Димитрию, а никак не Польша нападает. Но Мнишек занимал звание воеводы и в этом звании не мог распоряжаться своей вольностью так, чтоб его нападение на пределы чужого государства не сочтено было за нарушение мира со стороны Речи Посполитой. В глазах Димитрия ушли поляки в Польшу; но не прошло это им даром, говорит очевидец, который тогда предпочел остаться в службе Димитрия: «Натерпелись они на дороге и холоду, и голоду, и лошади у них поморились, и кляли они сами себя, что уехали, и хуже было им, чем тем, которые остались с царевичем»[112].

Однако скоро Димитрий утешился. Чрез несколько дней после выхода поляков пришли двенадцать тысяч запорожцев; они привезли с собой пушек, а в них нуждался Димитрий. Рассудили, что нечего стоять под Новгородом-Северским, а гораздо лучше перейти в Комарницкую волость; носились слухи, что тамошний народ, еще недавно буйный и беспокойный, станет за Димитрия и желает его видеть. Он оставил осаду и со всем войском двинулся в Комарницкую волость и стал у Севска.

Но Борисовы воеводы узнали, что поляки ушли, и разочли, что теперь, пока еще у них силы не утомились, а у претендента не прибавились, надобно ударить на него. После сражения под Новгородом-Северским вышло так, как бы ожидать не следовало. Димитрий выиграл сражение, и вслед за тем заслужил нерасположение поляков и его силы умалились, а московские воеводы, проиграв битву, приобрели благосклонность своего царя. Борис прислал к раненому Мстиславскому чашника Вельяминова-Зернова и велел от себя и от своего семейства челом ударить, о здоровье спросить, похвалить за службу, и обещал такое великое жалованье, какого у него и на уме нет. Вместе с тем царь прислал ему для излечения медика и двух аптекарей немцев. Разом милостив был Борис и ко всем дворянам и детям боярским и велел их спросить о здоровье[113]. Это значило, что Борис заискивает у войска, боится измены, хочет задобрить его и тем предотвратить измену. Рана Мстиславского не была опасна: через месяц он мог сесть на коня, хотя еще и чувствовал слабость. Войско его увеличилось и простиралось от 60 000 до 70 000; товарищем ему послан князь Василий Шуйский. Шуйский прислан прибыльным воеводою[114].

Воеводы пошли на войско Димитрия, стоявшее под Севском, и остановились от него обозом за несколько верст. По известиям современников, у Димитрия было тогда семь хоругвей польских конных, сотня польской пехоты, четыреста пеших и пятьсот конных московских людей[115], а по другим известиям, их было до 2000[116]; три тысячи донских казаков да сверх того пришедшие запорожцы[117]; всего было до 15 000 человек[118].

Годуновцы хоть и недалеко были от Димитрия, а долго не знали, где он именно и с какими силами стоит. Надобно было запастись продовольствием. Борисовы воеводы послали отряд, по показанию одного из современников, более чем в семь тысяч[119], по показанию другого – в четыре[120], для сбора скота, овса, сена и хлеба по соседним селам; но как только этот отряд вышел, на него напал отряд, высланный Димитрием; произошла схватка; годуновцев разбили жестоко; много легло, остальные бежали. Это произвело страх в царском войске; там никак не думали, чтоб неприятель был так близко. На этой[121] или на другой[122] стычке годуновцы поймали какого-то поляка и не могли от него ничего дознаться. «Люблю выпить, – сказал он. – Дайте две чарочки винца – всю правду скажу». Одни говорят[123], что воевода приказал его положить спать и он во сне умер, другие[124] – что воеводы рассердились, велели пытать, думая и без вина заставить его высказать правду, и замучили до смерти, ничего от него не допытавшись, а потом с досады повесили его голое тело на высокой ели[125].

У Димитрия в войске был совет, в совете разногласица. Поляки, бывшие при нем, советовали не нападать на московских людей и дожидаться, пока те сами нападут; казацкие атаманы были против этого и советовали самим выйти из обоза и ударить на врагов. «Что, – говорили они, – нам тут дожидаться! Пусть Москвы и больше; мы на это не посмотрим: били ее прежде и теперь побьем!»[126]

Говорили, что в Борисовом войске колебание. Уже многих там брало раздумье: быть может, они идут воевать против законного государя за ненавистного похитителя; многих соблазняли слухи о Димитриевом удальстве, великодушии и доброте, тогда как за Борисом не оставалось для них никакого привлекательного качества; доброте его не верили давно. Соображая это, поляки подавали Димитрию советы не открывать битвы, а заводить с годуновским войском сношения и стараться склонить московских людей на свою сторону[127]. После споров и толков Димитрий пристал к думе казацкой; он рассудил так: годуновцев несравненно больше; они могут осадить его с войском, перервут сообщения, нельзя будет подвозить продовольствие. «Лучше и славнее, – говорил Димитрий, – встретить их в открытом поле и найти или смерть, или победу, – последняя вероятнее»[128]. Счастливые стычки предыдущих дней подавали ему надежду.

Донесли ему, что немалая часть войска Борисова находится в деревне Добрыничи в тесноте. Жители этой деревни расположены были к Димитрию, как и вообще жители всего этого края; они сами вызывались зажечь свою деревню в то время, когда Димитрий на нее нападает; тогда, среди суматохи, годуновцы не успеют устроиться в боевой порядок и можно будет разбить их. Но прежде чем успели поселяне исполнить задуманное, узнали об этом годуновцы, перевешали зажигателей, вышли из деревни; войско устроилось к бою[129]. Ожидали Димитрия; направо поставлены были татары вперемежку с московскими людьми, в числе 20 000; налево тридцать тысяч московских людей; посредине десять с небольшим тысяч и пушки[130].

21 января на рассвете все войско Димитриево пошло на годуновцев. Сам Димитрий перед выездом в поле отслушал обедню. Его войско разделилось на три отдела: один состоял из поляков и был поделен на семь рот; гетманом у них вместо отъехавшего Мнишека был теперь полковник Дворжицкий[131]; к ним присоединились две тысячи московских людей; для отличия от своих единоотечественников, годуновцев, они надели белые рубахи сверх панцирей и лат[132]. Другой большой отряд состоял из 8000 запорожских казаков, третий – из 4000 казаков[133].

Местоположение было холмистое; большая часть войска закрылась от московской рати холмами, на вид вышла сперва польская конница – тысячи две человек; они воинственно гарцевали, весело разливался звук их труб и литавр, а польские ротмистры возбуждали отвагу удалыми окликами и такими похвалками на неприятеля, как будто уже одолели его. Они направлялись на правую сторону московского войска и уже спускались в лощину; они думали отрезать московский стан от деревни Добрыничей, стоявшей на холме за лощиною. Димитрий для ободрения своих летел впереди на каром аргамаке с обнаженным тесаком в руке. Сначала выступили из царского лагеря немцы, потом за ними московские люди. Началась перестрелка. Вдруг из-за холмов разом появилось шестьдесят или семьдесят Димитриевых знамен, раздался оглушительный звук труб и литавр, задорный крик ратных людей. Московские люди подались назад. В московском войске не было так много знамен, как у поляков; у них было тогда всего-навсего три знамени, но чрезвычайно огромные, с изображением святых, украшенные жемчугами; не было вовсе и труб, кроме у служивших царю иноземцев; поэтому годуновцы, увидя множество знамен и услыша сильный трубный глас, вообразили, что на них идет большое войско. Начальствовал передовым полком Иван Годунов, человек не храброго десятка; он так обомлел, что его можно было пальцем с коня сшибить, говорит современник. Димитрий выбил годуновцев из лощины и уже поднимался на гору к Добрыничам, – вдруг один немец, Арнст Кляссен, служивший в отряде Маржерета, заметил, что поляки не страшны: идут они маленькими отделами и можно с них прыть сбить; бегущие годуновцы быстро остановились, раздвинулись. За ними на горе был обоз. Московские стрельцы стояли за укреплением из саней и, допустивши к горе поляков, дали по ним сверху залп из полевых пушек и множества ружей, по известию современника[134] – из 12 000. По уверению поляков[135], к их собственному удивлению, этот залп мало повредил им; неискусны были стрельцы московские; зато залп отуманил поляков. Дым от стрельбы понесло сильным ветром на запорожскую конницу, стоявшую влево; на несколько минут закрыл ее дым, и вдруг раздался крик: «Запорожцы убегают!» Поляки были поражены этим известием и расстроились. Годуновцы, воспользовавшись смятением в рядах неприятелей, ударили на них; дым разошелся: оказалось, что запорожцы действительно убежали; поляки окончательно растерялись и побежали, отбиваясь от годуновцев и все еще надеясь, что запорожцы воротятся и подкрепят их. Но запорожцы не воротились. Только отряд пеших казаков, вероятно, донских, поставленный за холмом, дал было отпор годуновцам; однако, натиснутые огромными силами, казаки потеряли много убитых и отступили, побросавши пушки. Годуновцы преследовали димитриевцев конницею верст на шесть или на семь; много их перебили, нахватали много пленных[136], взяли пятнадцать знамен и тринадцать орудий. Сам Димитрий чуть было не попался в плен. Его конь был под ним застрелен. Служившие в Борисовом войске немцы чуть-чуть не схватили Димитрия; но Василий Рубец-Мосальский, соскочив со своего коня, посадил на него Димитрия, а себе взял коня у своего слуги. И другой конь под Димитрием был ранен, но унес его. С этих пор Димитрий чрезмерно уважал Василия Мосальского и в большой чести содержал коня, который спас его от гибели[137]. Выбыло тогда у него, по одним известиям, до шести тысяч. Так говорит Маржерет, участвовавший в тогдашней войне[138]. По другим известиям, у Димитрия убито было до трех тысяч[139]. Русские известия увеличивают потерю до 13 000[140].

После этой потери Димитрий приказал наскоро сняться обозом и уходить к Рыльску. На казаков не смел он больше полагаться. Современники говорят, что начальники этих восьми тысяч запорожцев были подкуплены Борисовыми воеводами за несколько дней, умышленно не стали помогать Димитрию и ушли, покинув его в решительную минуту[141]. Когда они проходили мимо Рыльска, со стен этого города московские люди отпускали им крепкие ругательные слова. Они пошли себе в польские владения. Димитрий сказал им такое прощальное слово: «Вы храбры перед битвой, а в битве трусы; стыдно мне, что вы мне служили, только и могу о вас вспомнить по одному бегству вашему»[142].

Борисовы воеводы не могли решиться преследовать Димитрия иначе, как со всем своим обозом, а для этого нужно было время, и в сборе провели московские люди несколько дней. Это дало Димитрию возможность уйти до Рыльска. В эти дни московские воеводы изрубливали, вешали, расстреливали и мучили пленников без разбору: доставалось не только своим в качестве изменников и бунтовщиков, но и полякам; их не считали военнопленными, оттого что войны между Польшею и Московским государством не было объявлено. Пощадили только тех, что были познатнее, да и то для того, чтобы в Москве поругаться над ними всенародно. 8 февраля их водили по городу со взятыми знаменами при звуках труб и накров, у них же отнятых. Тогда несли и показывали народу позолоченное копье с тремя белыми перьями[143] – оно было найдено близ убитого Димитриева коня. Так хотели народ уверить, что царские войска одолевают богомерзкого расстригу.

Наконец, собравшись, двинулось войско Борисово за Димитрием, но Димитрий ушел уже более чем на сто верст. Годуновцы достигли Рыльска, а Димитрий был тогда уже в Путивле. Годуновцы осадили Рыльск. Рыльчане перед самым приходом годуновцев отправили к Димитрию просить помощи. Из Путивля Димитрий послал им две тысячи своих московских людей и пятьсот поляков. Годуновцы были тогда до того оплошны, что в их глазах посланная Димитрием рать вошла в Рыльск и увеличилась тамошняя ратная сила, охранявшая город. Годуновцы простояли под Рыльском тринадцать дней и ничего ему не сделали[144]. У рыльчан мало было запасов; продолжительная осада погубила бы их; но они знали, что с ними жестоко поступят Борисовы воеводы, и поневоле должны были храбро отбиваться[145]. В Рыльске воеводствовали[146] передавшиеся Димитрию князь Григорий Долгорукий-Роща и Яков Змиев. Пытались было склонить убеждениями к сдаче рыльчан: «Не стыдно ли вам изменять законному царю и служить расстриге, беглому монаху?» – «Стоим за прироженого государя Димитрия Ивановича, которого ваш Борис изменник хотел убить, а Бог его укрыл», – твердили рыльчане. Между тем вначале в Путивле Димитрию было нехорошо; поляки, которые с ним оставались, рассудили, что счастье ему перестает служить, и уходили в Польшу почти все, даже не прощаясь с ним. Насилу часть их воротилась по убеждениям Станислава Борши и начальника гусаров Бялоскурского[147]. Если бы годуновцы поспешили ударить на Путивль, то много бы вреда ему сделали. Но годуновцы потратили время под Рыльском, а тем временем дела Димитрия с другой стороны поправлялись: украинные города продолжали сдаваться; один за другими приступили к нему Оскол, Воронеж, Царев-Борисов, Орел и также Елец[148]. Во всех этих городах досталось Димитрию до 50 орудий[149]; в последнем городе взяли какого-то знаменитого чародея. К Димитрию с Дона прибывали один за другим в Путивль отряды.

Тогда, чтоб отвлечь Борисово войско от Рыльска, Димитриевы поляки из Путивля подослали в Борисов обоз «языка» и научили, что ему говорить. Он попался в плен. Борисовы воеводы стали его допрашивать. Он показал, будто на помощь Димитрию идет коронный гетман Жолкевский, а у него войска сорок тысяч. Этому легко было поверить оттого, что Борис, по своему обыкновению хитрить, содержать в тайне настоящий смысл дела и распускать ложь, дал своей борьбе с престолоискателем такой смысл, как будто все делается по злобе Сигизмунда, который ищет такого или иного повода объявить войну[150]. Воеводы разочли, что тут им не следует оставаться, а нужно уйти в Комарницкую волость, поближе ко внутренним землям, и там ожидать неприятеля. Снялись так поспешно, что побросали в обозе много запасов и съестных, и боевых. Рыльчане, как только увидели, что осаждавшее их город войско удаляется, тотчас сами сделали вылазку, напали на задний отряд, рассеяли его, многих взяли в плен, забрали тринадцать орудий[151]. Годуновцы ушли к Кромам. Димитрию тотчас дали знать об этом, и он отправил туда в передогонку отряд донцов и московских людей; всех было четыре тысячи, начальствовали ими атаман Корела и Григорий Акинфиев.

Они успели войти в Кромы тихо, прежде чем Борисово войско 14 марта осадило этот город[152]. С этих пор главный стан царского войска был под Кромами, а из него посылались отряды по окрестностям разорять жителей. «Нельзя выразить, – говорит Паэрле, – с одной стороны, с каким бесчеловечием ратные люди Борисовы свирепствовали над своими соотечественниками, с другой – с каким мужеством и твердостью духа шли мученики на смерть и истязания за Димитрия, своего законного государя[153], те, которые и не видали в глаза никакого Димитрия, а воображали, что видели его, и никакие пытки не могли заставить их говорить иное. Годуновцы свирепствовали особенно в Комарницкой волости; за преданность Димитрию мужчин, женщин, детей сажали на кол, вешали по деревьям за ноги, расстреливали для забавы из луков и пищалей, младенцев жарили на сковородах. Вся Северщина была осуждена царем на порабощение по произволу военщины; людей, ни к чему не причастных, хватали и продавали татары за старое платье или за жбан водки, а иных отводили толпами в неволю, особенно молодых девушек и детей. В московском войске было наполовину татар и прочих инородцев, и они-то особенно варварски свирепствовали. Ничего подобного не делалось народу от димитриевцев, и эта разница утверждала народ в убеждении, что Димитрий настоящий царевич».